— Яд, — сказала Евдокия. Не спрашивая, а утверждая.
— Он уже готов. Аконит, смешанный с опиумом. Роман просто заснёт и не проснется. Горожанам скажем, что оспа или лихорадка. Народ поверит. — Дука сел, так и не спросив разрешения. — Но есть условие.
— Какое? — подняла на него тёмные глаза императрица. Пережившая одного императора и готовая к тому, чтобы пережить и второго.
— Михаил, твой сын. Ему всего шестнадцать, он совсем ещё мальчик, Евдокия. Мягкий, добрый, воспитанный на книгах, а не на войне. — Иоанн наклонился вперед. — Он не удержит власть. Не сможет, не выстоит. Ни против Всеслава, ни против сельджуков, ни против своих же военачальников, друзей отчима.
— К чему ты ведешь? — голос матери стал холодным.
— К тому, что ему нужен надёжный, верный регент. Ты. И советник. Я. — Дука не отводил взгляда. — Михаил будет императором на троне, в глазах жителей и соседей. Но править будем мы. Ты — как мать и императрица-мать. Я — как кесарь и великий логофет.
— Ты хочешь власти, — сказала Евдокия, чуть сузив глаза. Но лишь едва заметно, так, что даже старый интриган не обратил на это внимания. Или не подал виду, что обратил. С вельможами империи ни в чём нельзя было быть уверенным в полной мере. Пока они живы. Так часто шутил Роман Диоген. Или не шутил.
— Я хочу, чтобы империя выжила. — кесарь откинулся на спинку кресла. — Роман — воин. Он до сих пор уверен, что одним лишь мечом можно решить всё. Но его меч сгорел в Деултуме, Евдокия, дотла. У нас нет армии, нет кораблей, нет зерна и почти нет денег. Зато есть дипломатия, могущественные союзники и тысяча лет опыта в интригах. Этим мы и победим.
Евдокия молчала, глядя на него. Она знала Иоанна Дуку тридцать лет. Знала, что он — змей, и что верить его словам следовало с очень большой опаской. Но змей хитрый, мудрый, осмотрительный. И даже полезный, пока его интересы совпадают с твоими.
— Гарантии, — твёрдо произнесла она. — Мне нужны гарантии. Для Михаила и себя самой. Что Всеслав не потребует его смерти. Что он станет именно императором, а не заложником, не будет ослеплён и сослан в далёкий монастырь.
— Я думал об этом, Евдокия, — кесарь достал из складок тоги свиток и развернул его на столе. — Династический брак. Михаил женится на дочери Всеслава, и их дети будут наследниками обоих престолов. Русскому колдуну это выгодно — он получает Византию без войны, через внуков.
— А Михаил?
— Михаил получает защиту уже сейчас. Всеслав не тронет отца своих внуков, русские дикари свято чтут родственные узы. — Дука постучал пальцем по свитку, скривившись. — Больше того: мы предложим Всеславу титул. «Император и Самодержец всея Руси». Равный нашему. Два императора, два престола, один союз — и нечего делить.
— А он согласится? — Евдокия склонилась над свитком. Где кроме текста была и миниатюрная карта империи. С границами, существенно отличавшимися от тех, что были сейчас, особенно на севере.
— Он далеко не глупец. Ему не нужна разоренная, вымирающая Византия. Ему нужна стабильная, богатая, управляемая империя, которая будет ему пусть младшим, но партнёром. — Дука свернул свиток, убрав с глаз. — Мы дадим ему проливы, торговлю, военные крепости. Он даст нам лекарство, зерно, и защиту от сельджуков.
Евдокия встала, подошла к окну. Внизу, в садах Влахернского дворца, цвели ранние крокусы. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И цветам было не важно то, что случится с ними и вокруг них сегодня, завтра или через неделю. Им было очень хорошо, просто и спокойно. Их красота недавно расцвела и была свежей, юной и чистой. От этих нежданных мыслей императрице вдруг стало не по себе.
— Хорошо, — проговорила она. — Но с одним условием. Если Всеслав потребует смерти Михаила — сделки не будет. Я не отдам сына даже за империю.
— Он не потребует. — Дука встал, подошел к ней. — Всеслав — стратег. Он мыслит на десятилетия вперед. Мертвый Михаил ему не выгоден. Живой, женатый на его родственнице, управляемый — вот то, что ему нужно.
Он протянул руку. Евдокия посмотрела на неё, потом пожала. Рука кесаря была сухой и холодной, как выброшенная на берег рыба. Или змея.
— Когда выходит посольство? — спросила она.
— Послезавтра на рассвете. Старый Пселл уже собирается. — кесарь криво усмехнулся. — Он недоволен. Говорит, что унизительно ему, признанному византийскому философу, ехать на поклон к какому-то северному князьку, варвару. Но поедет. Он лучше многих понимает: альтернатива — смерть. Его, моя, твоя, Михаила.
— А Роман?
— А Роман ничего не знает. И не узнает. Он сейчас в Большом дворце, совещается со своими вояками, планирует очередную бессмысленную кампанию, надеясь решить хотя бы одну проблему, прячась от остальных, как пустынная ящерица. — Дука пошел к выходу. — Через неделю его не станет. Через два месяца или около того Пселл вернется с согласием Всеслава. И в истории империи начнется новая эра, моя императрица.
Безжизненные и безэмоциональные глаза старого политика не выражали ничего. Сердце женщины чувствовало, что ложью в его фразе вполне могло быть любое слово: и про историю, и про империю, и про эру. И уж тем более «моя». Но её благосклонный кивок в ответ на сухой поклон кесаря этого не выражал. Любой, проживший и выживший хоть сколько-нибудь значительный отрезок времени в хитросплетении денег, огромных денег, власти, лести и обмана, научился бы такому. Другие здесь и не выживали. И даже те, кто выучивался нужным навыкам, до старости доживали крайне редко.
Он вышел. Евдокия осталась одна.
Она подошла к иконе Богородицы в углу, опустилась на колени перед ней, оправив шёлк платья так, чтобы он лежал идеально. Это, как и постоянный контроль над эмоциями, тоже воспитывалось и прививалось.
«Прости меня, Пресвятая, — прошептала она. — Прости за то, что я делаю. Но он — мой сын, мой первенец. Единственное, что у меня осталось. Константин умер. Роман… Роман был ошибкой, слабостью. Я была уверена, что именно он спасет империю. Но он лишь ускорил её падение. Сын — моя последняя надежда, единственное, что представляет смысл в этой жизни. И я не дам ему умереть. Даже если придется убить. Ты должна понять меня. Ведь ты тоже мать, и твоему сыну тоже угрожали».
Она перекрестилась, поднялась. Подошла к шкатулке, оставленной на столе кесарем. Открыла чёрную крышку, обнажив алый бархат внутри, вздрогнув от неожиданного контраста цветов. Там, под резной крышкой на мягком ложе лежал маленький флакон — тёмное стекло, запечатанное воском.
Аконит с опиумом. Яд, который не оставляет следов.
Евдокия взяла флакон, присмотрелась к нему, глянув через стекло на огонь ближней свечи, и спрятала в складках одежды. Послезавтра она передаст его виночерпию мужа, верному ей. Вернее, её золоту. Через неделю Роман выпьет кубок своего любимого каппадокийского вина за ужином. И ещё через день империя будет принадлежать её сыну.
«Прости меня, Роман, — подумала она. — Но ты сам виноват. Ты забыл главное: в этом дворце выживают не воины. Выживают те, кто умеет ждать, лгать и предавать. Мне было хорошо с тобой… временами. Чаще, чем я думала. Ты был хорошим полководцем и мужем. Но ты оказался плохим императором».
Она вернулась к окну, глядя на темнеющий город за ним.
Где-то там, за стенами Константинополя, за проливом, на востоке умирали от оспы сотни людей. Где-то там плакали матери, хоронившие своих и чужих детей. Где-то там священники отпевали мертвых, не успевая копать могилы.
«Я спасу их, — сказала себе Евдокия. — Я спасу этих детей, их родителей, и эту империю! Даже если придется продать душу самому дьяволу. Даже если мне придется стать ещё и убийцей».
Она задернула занавеску, погасила свечи. Вздрогнув и чудом удержав внутри крик, когда в навалившейся тьме что-то снаружи стукнуло в стену или оконную раму. Так, будто кто-то принял и подтвердил её молчаливый договор.
