Константинополь накрыла глухая, плотная, чёрная южная ночь. Город спал, не зная, что его судьба уже решена. В двух дворцах, в двух покоях, два человека приготовили два посольства. Оба — к одному и тому же человеку. Оба — с одной и той же целью: спасти империю. И никто из этих двоих не знал, даже представить себе не мог, что победителем этой гонки никак не мог оказаться ни один из них. Падение империи, смена или сохранение династии, протекторат или вассалитет — ничего из этого уже не имело никакого значения для будущего Византии.
Императрице было страшно. Впервые в жизни, пожалуй, так отчаянно и необъяснимо страшно. Не за себя — за детей. Не только за Михаила, но и за всех, за каждого. Даже за маленького Льва, отцом которого был Роман. Был признан Роман… И Евдокия гнала прочь, как и прежде, любую мысль о том, что малышу, которому едва исполнился годик, могла выпасть тяжкая участь бастарда. А она могла. И виноват в том был точно не он, безгрешный мальчик, лопотавший что-то умильно-детское под неустанным присмотром кормилиц и нянек. Матери, увы, было сейчас не до него. Как не было у неё времени ни на одного из детей. Их почти сразу забирали специальные люди, и растили так, как подобает будущим наследникам. Ну, или хотя бы выходцам из величайших, главнейших и богатейших семей Константинополя, важнейшего города ве́домого мира. То, что при встрече с родной матерью никто из них не обнимал её, не приближался, разговаривал с ней чопорно и взросло, раньше нравилось Евдокии. Она была уверена, что так она растила будущих властителей. И лишь сейчас задумалась о том, что растили её детей чужие люди. И вырастили из них чужих людей…
Она раз за разом уверяла себя в том, что любой из её поступков был направлен на благо детей. Ну, или хотя бы на благо империи. Она и патриарха старого тогда обманула, притворившись, что собиралась назвать мужем и императором его брата, только из лучших побуждений. И подписанное святейшим свидетельство того, что Церковь Христова не против повторного замужества великой императрицы, показала Сенату со сдержанными гордостью и превосходством победительницы. Не сказав, конечно же, о том, что край пергамента так неровен потому, что на нём было написано дрожавшей рукой старого патриарха имя. Другое имя, не Роман Диоген. Но в планы Евдокии оно не входило. И было срезано со свидетельства и вымарано из анналов истории.
Ей было сорок шесть. У неё было шестеро детей. Да, их появление почти не отразилось на её фигуре. Величественные и монументальные матроны важных и известных семейств смотрели на Евдокию с ядовитой завистью, будучи уверенными в том, что сохранить красоту и свежесть ей помогали бесовские ритуалы и колдовство. И в том, что за это её, весёлую вдову, наверняка накажет всеблагой и всемилостивый Господь. Наверное, именно они, жирные белые чайки, и накликали эту бурю…
Императрица не желала ни оставлять дворцов, ни отказываться от посещения театров, от прогулок на лодках по лазурным во́дам Мраморного и Понтийского морей. Она пила жизнь полной и щедрой чашей, будто зная, что это не навсегда. И тогда, когда стало совершенно ясно, что это точно не навсегда, тоже отказалась принимать очевидное. Она совратила Романа, надеясь, рассчитывая на то, что мечи и копья-пилумы его воинов оградят её детей от ужаса. Совращать бесхитростных вояк — несложно. Она забавлялась подобным, будучи ещё совсем молоденькой, задолго до того, как стать императрицей. Проще было только в увеселительных заведениях, куда Евдокия по молодости тоже захаживала. Там мужики, толстые, старые, унылые, больные, уродливые, платили золотом. Не ей, ей не было в нём не интереса, ни нужды. Она ни дня в жизни не голодала и не нуждалась. Ей просто было скучно. Ей почти всегда было до ужаса, до оскомины скучно. Но не теперь. Теперь весёлая вдова отдала бы всё, что имела, за то, чтоб поскучать. И чтоб знать, что её детям не будет угрозы и вреда. Но не могла даже вообразить, кому бы предложить всё то золото, те блага и преференции, которыми могла наделить императрица Великой Восточной Римской Империи. И кто не обманул бы, воспользовавшись ею, как многие до этого.
С Романом было весело. Он был простым и предсказуемым. Его можно было, как в цирке зверей, водить на поводке. Он, как и Константин до него, смотрел в глаза жене, даже не пробуя оценивать или анализировать то, о чём она просила. Императоры ещё проще, чем вояки. У них мало времени и много денег и возможностей. Идеально для таких, как она. И оба брака были идеальными. Даже переход из одного в другой удалось сделать почти безболезненным для народа — помог Пселл, старый философ и прохиндей почище многих. Он как-то ловко обосновал, почему весёлая вдова не просто перепрыгнула из ложа в ложе, а высочайше избрала лучшего из возможных кандидатов во всей империи на то, чтобы «продолжить и обезопасить развитие, безопасность и процветание державы», или что-то вроде того. Хотя даже он, старый зануда, говорил ей о том, что на пятом-то десятке пора было бы и остепениться. Завидовал, наверное.
Но того, что всё стало расползаться под руками, как старая ткань, не могла не заметить и она. И тогда пришёл кесарь, Иоанн Дука. И передал слова какого-то неизвестного Архимага, которого, судя по всему, сам боялся до икоты. А слова были простыми, понятным, западавшими в душу. Что никто не мог больше обещать ей привычной жизни, что никто не мог обеспечить безопасности её детям, ни одна живая душа не могла сделать так, чтобы всё было, как прежде. И тогда Евдокия, не задумываясь, согласилась на встречу с гонцом-вестником того мудрого, кто направил то послание. В котором к пергаменту были прилеплены не то воском, не то рыбьим клеем, шесть прядок волос. Оттенки которых она узнала бы и в полной темноте, наверное.
Над малым островком на глади пролива высилась древняя башня. В ней на вершине зажигали огонь в ночи́, во время бурь и туманов. Нынче огней не жгли — небо было чистым и вода была ровной, как серебряная поверхность зеркала. Старая легенда гласила, что когда-то очень давно не то императору, не то султану предсказали, что его дочь погибнет от укуса змеи. И тот повелел выстроить башню на единственном голом островке пролива, соединявшего два моря, и заточить любимую и единственную дочь в ней. Лобовое решение, но от легенд логики требуют нечасто.
Поговаривали, в корзине с фруктами, какими заботливый отец снабжал узницу-дочь регулярно, однажды приехала ядовитая гадина. И с той поры женщин туда больше не присылали. Приплывали суровые смотрители, возжигали пламень, протирали медные тарелки-экраны, от которых свет огня отражался далеко в обе стороны. И сменялись через некоторое время.
Сегодня в кромешной тьме, разрезанной лучами света с вершины башни, к пирсу острова пристала лодка. И с неё сошла сутулая фигура, явно не привыкшая к тому, чтобы прыгать с валуна на валун под плеск морской волны. Кутаясь в простое монашеское рубище, фигура та занырнула в проход башни. Заскрипели старые ступени.
Глава 17
Новости с полей
— Да это же пробро́с был! — подскочил Святослав. — Чего молчит твой старый хрен⁈
— А он не мой, — флегматично отозвался Всеслав Брячиславич, отхлебнув тёплого сбитеня из пари́вшего берестяного стаканчика. И пояснил дёрнувшемуся было дяде, — не в смысле «немой», что говорить не умеет. Говорит-то он — будьте любезны, уши стынут. Изнутри. «Не мой» в смысле «свой собственный». Он тут, на ледне́ — самая главная власть и сила, главный судья, не комар чихнул. Если не гудел, значит, не было проброса.
— Да как не было, если я своими глазами видел⁈ — не желал униматься президент клуба «Черниговских Орлов». Которые на его глазах отчаянно сливали «Полоцким Волкам» третий период.
— Ну так иди и расскажи ему об этом сам тогда, — широким гостеприимным жестом повёл ладонью Чародей в сторону площадки. — Только к отцу Ивану вон подойти по пути не забудь. Отче, отпусти грехи рабу божьему Святославу, ибо торопится он во Царствие Небесное!
