Я не раздумывал. Дал телеграмму, перевёл задаток и отправил Файнштейна с двумя толковыми мужиками принимать груз. Дело было важное, и я хотел, чтобы за ним присмотрел мой доверенный человек.
А сам снова поехал к Куполу.
На этот раз я взял с собой не просто мешок муки, а целый воз. Десять пудов отборной пшеничной муки, смолотой на водяной мельнице в соседнем селе. Приехал на закате, разгрузился на том самом месте, где обычно оставлял «дань», и сел ждать.
Солнце садилось. Наступал вечер. Уже даже Луна взошла над лесом. Купол мерцал, переливался, дышал.
И вдруг я почувствовал это. То же самое, что в прошлый раз, когда стоял перед Стеной. Внимание. Огромное, древнее, невозможное внимание, упавшее на меня, как небесный свод.
Я не видел Стены. Я был далеко от неё, на самой границе, где лес ещё оставался лесом, а не искажённым кошмаром. Но оно было здесь. Оно смотрело.
— Я привёз муку, — сказал я вслух. — Много. Десять пудов. Хорошая мука, белая, самого тонкого помола. Бери. Это тебе.
Тишина. И вдруг — движение. Там, где лежали мешки, воздух заклубился, закрутился воронкой. Мешки… они не исчезли, не провалились. Они просто перестали быть. Сначала исчезла рогожа, потом мука высыпалась в воздух, закружилась белым облаком, и облако это втянулось в воронку, исчезло, словно его и не было.
А на земле остались камни. Этакой симпатичной кучкой. Много камней. Штук двадцать, не меньше. Они светились в темноте мягким голубоватым светом, и я знал, что каждый из них — это будущий артефакт, это деньги, это сила, это возможность.
Я подошёл, собрал камни в наплечную сумку, которую захватил на всякий случай. Камни были тёплые, приятные на ощупь, от них шло слабое покалывание, как от моих собственных артефактов.
— Спасибо, — сказал я в темноту. — Я привезу ещё. Скоро у меня будет своя мельница. Я смогу давать тебе муки столько, сколько ты захочешь.
И в ответ — ветер. Тёплый, ласковый ветер среди ночи, пахнущий почему-то свежеиспечённым хлебом. Он обдул меня, погладил по лицу и стих.
Я улыбнулся. Контакт налаживался. Медленно, трудно, но налаживался.
Домой я вернулся уже по темноте, усталый, но счастливый. В мешке за спиной лежали камни — новая валюта, новое сырьё, новая надежда.
А в усадьбе меня ждала Аксинья. И горячий ужин. И мягкая постель.
Хорошо всё-таки жить в этом мире, думал я, засыпая уже под утро, когда за окном начало светать. Несмотря ни на что. Хорошо.
* * *
В Саратов я поехал лишь неделю спустя, когда тщательно подготовился.
Почти неделю я не вылезал из своей личной мастерской, куда лишь Гришке разрешено заходить.
Да, от ученика у меня почти нет тайн. По крайней мере таких, чтобы что-то скрывать в производстве артефактов. Память и талант у него феноменальные! Так что свои новые артефакты я делал под его наблюдением и чётко проговаривал, что и почему я делаю. Если он мотал головой, не понимая меня, то я не ленился на дополнительные объяснения. В итоге я сваял пять необычных артефактов, достойных аукциона.
Первый артефакт я назвал «Сердце Купола». Это был кулон из чернёного серебра, в центре которого я закрепил самый крупный из голубоватых камней, что получил в прошлый раз. Камень этот, размером с голубиное яйцо, обладал удивительным свойством: он пульсировал, будто живое сердце, и от него шло тепло, которое не зависело от температуры окружающей среды.
— Смотри, Григорий, — говорил я, аккуратно вправляя камень в оправу, — Видишь, как он бьётся? Это не просто камень. Это сгусток энергии. Если я сейчас наложу неправильную огранку на места котактов, он может взорваться или, что хуже, открыть портал прямо здесь, в мастерской.
Гришка, стоя за моей спиной, дышал через раз и боялся шелохнуться. Парень он был смелый, но к моим предупреждениям относился серьёзно — уже видел, что бывает, когда нарушаешь технологию.
— А зачем он пульсирует, Владимир Васильевич? — спросил он шёпотом.
— Затем, что он живой. Понимаешь? Не в смысле «живой», как мы с тобой, а в смысле — он часть чего-то большого, что живёт своей, непонятной нам жизнью. Зона — это не просто место. Это организм. И эти камни — его клетки. Или, может быть, его дети. Этакие кристаллические создания.
Я замолчал, потому что сам до конца не понимал, что говорю. Но чувствовал — правду.
Закончив с оправой, я взял тончайшее стило и начал наносить на серебро знаки. Не те, что обычно использовал для артефактов, а новые, которые мне приснились после той ночи у Купола. Я не знал их значения, но рука сама выводила их, будто кто-то водил моей рукой.
— Это вы откуда взяли? — Гришка аж подался вперёд, забыв про страх.
— Не знаю, — честно признался я. — Приснилось. Или Зона подсказала. Теперь это будет частью артефакта.
Когда последний знак был нанесён, кулон вдруг вспыхнул ярким светом. Пульсация камня усилилась, стала чаще, и по мастерской разнёсся низкий гул, от которого заложило уши и у нас аж все внутренности задрожали.
Гришка отшатнулся, я же, стиснув зубы, держал артефакт в руках, пока свет не погас и гул не стих.
В наступившей тишине было слышно только наше дыхание и треск свечей.
— Готово, — выдохнул я, разжимая пальцы.
На ладони лежал кулон, но теперь он был другим. Камень переливался не только голубым отсветом, но и золотым, и изумрудным, а серебро покрылось тончайшей патиной, будто пролежало в земле не одну сотню лет.
— Красота-то какая, — прошептал Гришка. — А что он делает?
— Понятия не имею, — усмехнулся я. — Надо испытывать.
Оказалось — это Пространственный Карман, чуть ли не в вагон размером.
Второй артефакт я сделал из камня поменьше, зеленоватого оттенка. Назвал его «Глаз Зоны». Это был перстень, в котором камень был огранён так, что напоминал кошачий зрачок. Внутри него, если присмотреться, можно было разглядеть движущиеся тени.
— Этот, — объяснял я Гришке, — Для видения. Тот, кто наденет его, сможет видеть то, что скрыто. Нечисть, порчу, сглаз… или, может быть, даже будущее. Но тут надо осторожно — глаза испортить можно, если его долго носить.
Третий артефакт вышел самым сложным. Я назвал его «Дыхание Бездны». Это был амулет в виде раскрытой ладони, в центре которой лежал чёрный, почти угольный камень, что я нашёл среди прочих. Он не светился, не пульсировал, но от него веяло таким холодом, что пальцы коченели, стоило приблизиться.
— Страшная вещь, — сказал я, закрепляя камень. — Это оружие. Тот, кто активирует его, сможет призвать силу Зоны. Какую — не знаю. Может, Тварей подчинить. Может, врагов тленом уничтожить. А может, и самому пропасть.
Гришка перекрестился. Я тоже мысленно перекрестился, но работу продолжил.
Четвёртым был «Шёпот Купола» — небольшая подвеска из трёх небольших камней, соединённых серебряной цепочкой. Каждый камень был разного цвета: голубой, зелёный и чёрный. Они висели свободно и при движении сталкивались, издавая тонкий, едва слышный звон.
— Для связи, — коротко пояснил я. — Кто носит это, сможет слышать Зону. И, может быть, сможет говорить с ней.
Гришка понимающе кивнул. Он знал про мои визиты к Куполу, хоть я и не распространялся на эту тему.
Пятый артефакт я делал дольше всех. Это был браслет из тончайших серебряных нитей, в которые я вплёл крошечные осколки камней, оставшиеся от обработки первых четырёх. Работа была ювелирной, кропотливой, требующей идеального зрения и твёрдости руки.
— Это, Григорий, самое главное, — сказал я, когда последняя нить легла на место. — Это «Ключ». Зачем он нужен — не спрашивай, сам ещё не знаю. Но чувствую, что против него все остальные артефакты — просто дорогие игрушки.
Браслет, в отличие от остальных, не светился, не пульсировал, не звенел. Он просто лежал на столе, тускло поблёскивая серебром, и выглядел обычным женским украшением, каких много в любой ювелирной лавке.
