Но я-то знал, что это обманчивая простота.
Закончив работу, я откинулся на спинку стула и вытер пот со лба. Шесть дней и пять ночей почти без сна, только короткие передышки, когда Гришка сменял меня, подавая инструменты и следя, чтобы я не отключился от усталости.
— Всё, — выдохнул я. — Готово.
— Владимир Васильевич, — осторожно спросил Гришка, — а можно мне… подержать? Хоть один?
Я посмотрел на него. Парень горел желанием, глаза блестели, руки дрожали. Талант, чистая душа и жажда знаний. Из него выйдет толк.
— Держи, — я протянул ему «Глаз Зоны». — Только осторожно. Надевай и смотри вокруг. Если увидишь что-то странное — сразу снимай и рассказывай мне.
Гришка благоговейно взял перстень, надел на указательный палец правой руки и замер.
Секунду ничего не происходило. Потом он вздрогнул, охнул и закрутил головой.
— Батюшки светы… — прошептал он. — Владимир Васильевич, а стены-то… они прозрачные стали. И за ними… за ними кто-то ходит. Много кто. И все на нас смотрят.
Я напрягся. Этого я не ожидал. «Глаз Зоны» показывал то, что скрыто, но чтобы настолько…
— Кто они? — спросил я. — Люди? Звери?
— Не пойму, — Гришка побледнел, но держался молодцом, не снимал перстень. — Вроде люди, а вроде и нет. И лица… лица как у покойников, только глаза живые. И пальцы длинные, с когтями.
— Снимай, — скомандовал я. — Хватит на сегодня.
Гришка послушно стянул перстень и выдохнул с облегчением.
— Страшно, — признался он. — До дрожи страшно. Но и интересно. Они же не нападают? Просто смотрят?
— Пока смотрят, — задумчиво ответил я, забирая перстень. — Но кто знает, что будет, если они захотят не только смотреть.
Я убрал все пять артефактов в специальный деревянный ящик, обитый изнутри медью и войлоком. Туда же положил и те камни, что остались неиспользованными, — их было ещё шестнадцать штук, разного размера и цвета.
— Григорий, — сказал я, запирая ящик на ключ, — ты видел сегодня то, что мало кто видел. И знаешь теперь больше, чем многие маги, которые всю жизнь артефактами торгуют. Держи язык за зубами. Даже деду не рассказывай. Понял?
— Понял, Владимир Васильевич, — серьёзно ответил парень. — Могила.
— Вот и славно. А теперь — спать. Завтра в Саратов едем. Покажем товар лицом.
* * *
В Саратов мы прибыли к полудню следующего дня. Я, Гришка и двое бойцов из охраны, которые везли ящик с артефактами, не спуская с него глаз.
Остановились у меня в особняке, выдохнув. Я сразу же послал записку Канину и генералу Березину с просьбой о встрече. Аукцион я затевать не собирался — слишком опасный товар, чтобы пускать его с молотка в общем зале. Но показать избранным, дать подержать в руках, заинтересовать — это было необходимо.
Первым примчался Канин. Запыхался, взмок, но глаза горели огнём.
— Владимир Васильевич! Говорят, вы что-то особенное привезли? — с порога затараторил он. — Слухи уже по городу гуляют! Купцы шепчутся, дамы в истерике, офицеры спорят! Что за артефакты?
— Спокойно, Савелий Трофимович, — усмехнулся я. — Всё покажу. Но сначала — разговор.
Я усадил его в кресло, налил чаю и только потом открыл ящик.
Канин ахнул. Потом ещё раз ахнул. Потом перекрестился.
— Это… это… Господи помилуй, да это ж такая сила! — прошептал он, разглядывая «Сердце Купола», которое пульсировало в ящике, заливая комнату мягким голубым светом.
— Не в силе дело, Савелий Трофимович, — сказал я. — Дело в том, кому это продать. И за сколько. И с какими последствиями.
Канин оторвал взгляд от артефактов и посмотрел на меня.
— А что, есть сомнения?
— Есть, — честно признался я. — Эти вещи — не просто украшения. Они могут менять реальность. Могут спасать. Могут убивать. И если они попадут не в те руки…
Я не договорил. Канин понял.
— Значит, надо продавать тем, кто не во зло употребит, — твёрдо сказал он. — Или не продавать вовсе.
— Вот именно. Поэтому я позвал вас и генерала. Вы — мои главные покупатели и, смею надеяться, друзья. Вам первому показываю.
Канин растроганно засопел.
В дверь постучали. Дворецкий доложил о прибытии генерала и я кивнул в ответ. Вошёл генерал Березин, при параде, при орденах. Видимо, с какого-то официального мероприятия сорвался.
— Ну, показывайте, чародей, — прогудел он, пожимая мне руку. — Заинтриговали вы меня.
Я показал.
Генерал смотрел долго. Молча. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.
— Это оттуда? — кивнул он в сторону, где, по его разумению, находился Купол.
— Оттуда, — не стал скрывать я.
— И что теперь? — спросил он. — Война? Мир? Или что похуже?
— А вот это, ваше превосходительство, мы и должны решить вместе, — ответил я. — Садитесь, господа. Разговор будет долгий.
И мы сели. Свечи горели, чай остывал, артефакты мерцали в открытом ящике, а мы говорили о том, какую цену может иметь сила, полученная оттуда, откуда не ждали.
Они оба не всё знали. «Ключ» и «Шёпот Зоны» я оставил себе.
Глава 20
Разговор
На дворе июнь, жара, а вспотевший и похудевший профессор едва ли не по потолку и стенам носится, периодически этак театрально всплёскивая руками. Понять его можно. Он вчера неожиданный визит саратовского губернатора с изрядной свитой в Петровском пережил.
Те приехали, не предупредив. Видимо, надеялись, что внезапность поможет им составить объективную оценку всей той газетной трескотни, которую, в подражание Гиляю, устроили местные журналисты. Увидели, писаки, как ему пропёрло, и тоже захотели оторвать себе кусок пирога.
— Владимир, ты представляешь, мне даже говорить почти ничего не пришлось! — частил дядюшка в волнении, и как обычно, переходя на «ты», — Они сами могли сравнить, глядя по дороге на крестьянские поля, а потом — на наши! Слушай, а ты ведь и вправду про два урожая не шутил… Ты на колос, на колос только погляди! Как есть ещё полторы — две недели, и можно к уборочной приступать. Пусть не везде, но около сотни десятин* уже почти вызревает. Не дай Бог перестоят и зерно осыпаться начнёт! Я такого не переживу! — без перерыва вещал профессор, иногда, для разнообразия, заламывая пальцы, а не отбивая себе бока.
* Десятина — традиционная единица измерения площади, которая использовалась до введения метрической системы. Она применялась для измерения земельных участков, особенно пашен и лугов. Одна десятина равнялась 1,09 га (гектара).
То, что у нас на полях вызревает не урожай, а Урожаище, я и сам заметил. Ещё бы. Та же пшеница уже выше моего пупа вымахала. А колос и впрямь хорош!
— Хочешь мой прогноз услышать! Не побоишься, что могу сглазить? — прекратил профессор беготню, глядя на меня очень серьёзно.
— Да Бог с вами. Где вы, и где сглаз! — отмахнулся я, смеясь. Уж очень забавно он выглядел, в расстёгнутой до пупа рубахе и с всклокоченной шевелюрой.
Эх, видели бы его сейчас чопорные петербургские коллеги!
— Двести пудов с десятины! — зловещим шёпотом объявил дядюшка.
— Так это же отлично!
— Отлично! Ты попросту не понимаешь, о чём говоришь! — буквально взвился он, замахав руками, — Когда я в своих статьях, в «Письмах из деревни» написал, что мне удалось как-то раз по восемьдесят пудов с десятины снять, мне многие не поверили! Я не одну дюжину писем получил, где меня пытались уличить в неправде. А тут — ДВЕСТИ ПУДОВ! И снятых досрочно!
— Я понял, что вас пугает. Но и выход вижу простейший. Давайте-ка мы с вами озадачим милейшего вашего друга и поклонника из комитета по земледелию. Напишите ему письмо о том, что вы уже скоро готовитесь к уборочной и будете рады, если он возглавит губернскую комиссию, которая самолично будет фиксировать результаты уборочной. Находясь прямо здесь. В Петровском.
