Наш сдвоенный голос прокатился над садом, над просторной мраморной террасой дворца. И лица султана и императора будто озарились пониманием. Пониманием простых вещей, не доступных им раньше по какой-то странной прихоти истории, политики, психологии или пёс его знает чего ещё. И это было, пожалуй, не менее важным, чем огромный лист белоснежной бумаги с точнейшей в современной истории картой, на котором были нанесены новые границы. Зелёные, союзные. И стояли печати трёх властителей.
— И по тому же примерно самому, по нашим общим Правде и Чести, я не стану неволить Лесю, если она не захочет быть с Малик-шахом, — вовсе неожиданно завершил Чародей необъятно большую мысль маленькой, простой.
— А если захочет? — переспросил Алп-Арслан.
— Тогда у нас будет ещё один союз, — Всеслав улыбнулся. — Династический. Русь и Персия станут кровными родичами.
— Хитро, — султан и император облегчённо рассмеялись. — Ты думаешь на десятилетия вперед.
— Я думаю о будущем, — кивнул великий князь. — О мире, где наши дети не будут воевать. Где они будут торговать, дружить, любить.
Роман помолчал, глядя на море. Потом тихо произнёс:
— Месяц назад я думал, что это конец. Конец империи. Конец всего. Три города в руинах, флот почти уничтожен, оспа косит людей. Голод. Война. Я был уверен: мне не спасти Византию.
— Но ты не сдался, — сказал Всеслав. — Ты направил ко мне верного человека, честно, прямо, без лжи и интриг. Сказал: помоги. И я помог.
— Почему? — Роман посмотрел на него. — Почему ты помог? Ты же мог захватить Византию. Мог стереть всех нас с лица земли.
— Я и сейчас могу, — Всеслав повернулся к нему, и в голосе его снова аукнулось эхо далёких грозовых раскатов. — Но кому нужен мёртвый сосед на пустой выжженной земле? Если он может быть сильным, богатым. А главное — живым. Живой сильный союзник ценнее любых укреплений и орудий.
— Мы под твоим протекторатом, — сказал император. — Мы зависим от тебя.
— Сейчас — да. Но это ведь не навсегда. Я научу вас делать сталь, вакцины, громовик. Через десять лет вы будете равны мне. Через двадцать — может, сильнее.
— И ты не боишься?
— Нет, — Всеслав улыбнулся. — Потому что к тому времени мы будем верными друзьями, союзниками и вполне возможно — роднёй. Зачем мне бояться друга и родича? Сегодня я помог тебе, завтра ты выручишь меня. Займёшь хлебушка в голодный год?
Автократор Византии помолчал, глядя на великого князя, будто решаясь на что-то. А потом протянул руку.
— Ты… ты необычный человек, Всеслав. Я никогда не встречал подобных тебе.
Чародей пожал его ладонь, жёсткую руку воина.
— Я просто человек, который устал от войн и смертей, Роман. Я видел их слишком много. Я очень хочу мира. Для себя. Для детей. Для всех нас.
Алп-Арслан положил руки на плечи им обоим.
— И мы построим этот мир, братья, — сказал он. — Вместе.
Они стояли так, глядя на море, на первые звёзды, появлявшиеся над ним. И на своих детей внизу, под этими вечными звёздами. Живых и здоровых, которые смеялись, гуляли, влюблялись. На воплощение самой Жизни.
— Война кончилась, — сказал Всеслав тихо.
— Да, — согласился Роман. — Кончилась.
— Началась эпоха нового мира, — добавил Алп-Арслан.
Каждый поднял лафитничек, взятый с серебряного подноса, которого здесь совершенно точно не было ещё мгновение назад.
— За мир, — сказал Роман.
— За союз, — сказал Алп-Арслан.
— За будущее, — сказал Всеслав.
Они выпили. Внизу, в садах, Леся и Малик-шах стояли на краю обрыва, глядя на полыхавший закат. Он держал её за руку. Она улыбалась. Чуть поодаль Михаил Дука и Сенаи́т сидели на скамье, разговаривая тихо. Их головы были близко. Очень близко. Рома с Ак-Сулу стояли обнявшись под высоким стройным кипарисом. Глеб с Одаркой сидели в обнимку на мраморном бортике фонтана. Надежда. Любовь. Мир.
— Хорошо, — сказал Всеслав, глядя на них. — Боги, как же хорошо вышло.
Роман и Алп-Арслан синхронно молча кивнули.
Они стояли на террасе, великий князь, император и султан. Три правителя, три друга, три брата. И видели будущее.
И это общее, единое будущее их, было светлым.
* * *
Из «Истории трёх империй», написанной Михаилом Атталиатом в 1075 году:
«И был день, когда в Константинополь пришли великий князь Всеслав с севера и султан Алп-Арслан с востока. И встретились они с императором Романом. И заключили мир. Вечный мир. И поровну разделили проливы, и торговлю, и прибыль. И стали союзниками. И не было больше войны между Русью, Византией и Персией. И расцвела торговля, и умолкли мечи, и зазвучали песни. И встретил в тот день Малик-шах, сын султана, Лесю, дочь Всеслава. И встретил в тот день Михаил, кесарь наш, Сенаи́т, чёрную красавицу из рода повелителей Абиссинии. И были свадьбы, и были дети, и были союзы. И называли после тот день „Пасхой мира“. Ибо воскресла не только душа Христова, но и надежда народов. И я, Михаил Атталиат, советник кесаря и летописец эпохи, видел это своими глазами. И записал для потомков. Да будет так во веки веков».
Из летописи митрополита Евхаитского Иоанна Мавропода, 1080 год:
«И пришёл к нам Всеслав, великий князь русский, в год 1070-й от Рождества Христова. И принёс он избавление от поветрий моровых, и хлеб, и мир. И народ возлюбил его больше, чем императоров своих. И стал он протектором нашим, и отцом, и владыкой. И правил он мудро, и справедливо, и долго, в землях от моря до моря. И при нём расцвела империя вновь. Не как прежде — не мечом и огнём, но праведным трудом и разумом. И были дороги, и были корабли, и были школы. И не было войн. Ибо кто посмеет воевать с тем, кто владеет землёй, водой и огнём, кто способен своею волей насылать и прекращать эпидемии? И не осталось по границам империи, раскинувшейся по всему изведанному свету, врагов, но были родные братья, верные друзья и честные союзники. Слава Всеславу. Слава Роману. Слава Михаилу. Слава Всеблагому Господу, сохранившему нас».
Евгений Копба
На золотом крыльце
Глава 1
Две инициации
— Титов, заходи, господин директор тебя ожидает, — наш куратор смотрел в пол.
Пол из себя ничего особенного не представлял: крашеные рыжей краской доски и притом довольно обшарпанные.
— Ударение на второй слог, — сказал я. — ТитОв!
— Поговори тут еще! Давай, Михаил, давай, не ерепенься! — куратор, скорее всего, был неплохим дядькой, но работу он себе выбрал собачью, да и место работы — полный отстой.
Делать было нечего, я отлепился от коридорной стены и шагнул в директорскую приемную. И тяжко вздохнул:
— Я не ерепенюсь! Я не понимаю, в чем смысл.
— Смысл… — вздохнул куратор. — Для тебя имеется вполне конкретный смысл — не помереть здесь, получить диплом и выйти за ворота интерната своими ногами, а не выкатиться в инвалидном кресле!
Я только фыркнул: вот уж чего не будет! Знаю я, зачем меня зовут — из-за драки. Только чего-то я тут Жолнерова с Кулагой не вижу, а начали-то они! А виноват, выходит, я. Несправедливо? Несправедливо. Но всем насрать на справедливость, это я в свои семнадцать осознавал четко.
В директорской приемной было скучно: письменный стол, компьютер, секретарша-эльфийка, вроде бы из галадрим, портрет Государя на стене, стеллаж с папками. Ничего интересного.
— Чего ты там маринуешься? — раздался голос директора из-за открытой внутренней двери. — Проходи сюда, Титов!
— ТитОв! — поправил самую большую шишку в интернате я. — Ударение на второй слог!
Мясистое лицо господина Адодурова, Евдокима Евдокимовича, приобрело угрожающее выражение, и он поднялся из кресла, нависая над столом и свирепо глядя на меня:
— Садись! — ткнул директор пальцем в ряд стульев напротив своего стола.
Я сел и спрятал ноги под стул. А куда мне было их девать? Они у меня — длинные! Не к месту они тут, обстановку портят своим непрезентабельным видом. А обстановка у директора в кабинете, в отличие от приемной, оказалась довольно интересная. Стол палисандрового дерева, глобус Тверди с материками, океанами и всем таким прочим, что полагается глобусу. Большая картина на стене: «Иван IV Грозный венчает своего сына на царство» — репринт с работы Репина, понятно — не подлинник. И книги, много книг в шкафах, за стеклом! Книги я любил, даже очень, и потому принялся разглядывать корешки. «Углук, вождь команчей», «Пятисотлетний капитан», «Одиссея дона Педро Сангре», " Записки о Джозефе Белле"… У него определенно есть литературный вкус!
