Будет исполнено.
Пока всё шло нормально.
Оказавшись на улице, я неспешно направился к машине. Добрый Эх всё затонировал и понять, что происходит внутри, было невозможно.
Приблизившись к автоморфу, я постучал в боковое стекло.
Дверь со щелчком открылась.
Заглянув внутрь, я убедился, что Лука на месте. Да и Хорвен никуда не делась — парила в задней части салона.
— Наконец-то! — обрадовался каббалист. — Ты куда запропастился?
Я сел в пассажирское кресло и захлопнул дверь.
— Долго рассказывать.
— А у нас времени хватает, — улыбнулся Каримов.
Нехорошо так улыбнулся.
Я послал мысленный запрос гончей, но ответа не получил.
Салон автомобиля смазался от скорости, а я рухнул в бездну. Даже пикнуть не успел. Падение растянулось на несколько долгих секунд, и я уж решил, что сейчас разобьюсь, но не судьба.
Реальность сложилась в новую картинку.
До моего слуха донёсся грохот железнодорожного состава.
Охренеть. Я сидел в вагоне метро, за окнами чернел тоннель, а вокруг сидели весьма неоднозначные персонажи. Читающий «Таймс» джентльмен в старомодном котелке. Гигантская ящерица с шаурмой в лапе. Гном, деловито натачивающий лезвие своего топора. Доберман в очках. Старушка в костюме человека-паука.
Картина Репина «Приплыли».
Поезд качнуло, и старушка в костюме человека-паука ткнула меня в бок острым локтем.
— Молодой человек, вы выходите? — прошамкала она.
— Не знаю, — честно ответил я. — А куда мы едем?
— Как куда? В центр. На работу.
— На какую работу?
Она посмотрела на меня с подозрением, поправила маску, съехавшую на глаза.
— Слыхала я эти разговорчики. Молодёжь совсем обленилась. Я в вашем возрасте знаете как пахала? Паутину мотала с пяти утра до одиннадцати ночи. А теперь — не знаю, куда едем. Стыдно.
Ящерица через проход оторвалась от шаурмы, плотоядно облизнулась и уставилась на меня немигающим рептильным взглядом.
— Чего вылупилась? — спросил я.
— Вкусно пахнешь, — ответила она. Голос у ящерицы был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. — Людьми пахнешь. Настоящими.
— А ты, значит, ненастоящая?
Ящерица обиженно отвернулась и принялась сосредоточенно жевать шаурму. Из пасти вывалился кусок мяса, упал на пол, мгновенно исчез в темноте под сиденьем. Оттуда донеслось чавканье.
Гном перестал точить топор, внимательно посмотрел на меня.
— Ты новенький? — спросил он.
— В каком смысле?
— В прямом. Не местный. Я всех местных знаю. Грымза вон, — он кивнул на старушку, — тридцать лет ездит. Дракоша, — кивок в сторону ящерицы, — вообще с открытия линии. Пёс в очках — профессор, каждое утро на лекции катается. А тебя первый раз вижу.
Я присмотрелся к доберману. Пёс действительно сидел с важным видом, положив лапу на кожаную сумку, и делал вид, что читает газету. Очки держались на носу криво, но, кажется, это его не смущало.
— Я вообще-то в Никосии был, — сказал я. — Только что.
— Где? — переспросил гном.
— На Кипре.
Гном переглянулся с ящерицей. Та пожала плечами — насколько вообще плечами могут пожать существа без чётко выраженной плечевой кости.
— Не знаю такой станции, — сказал гном. — Кольцевая? Ветка на Сокольники?
— Другая страна, — пояснил я. — Государство.
— А-а-а, — протянул гном. — Ты, значит, из дальнего зарубежья. Бывает. У нас тут тоже недавно один из Канады приехал. Всё удивлялся, почему у нас метро ходит, а не лоси. Говорил, у них там лоси вместо метро. Я сначала не верил, а потом думаю — мало ли.
Поезд затормозил, двери открылись. В вагон ввалилась толпа. Рыцари в доспехах, женщина с головой медузы Горгоны (змеи шевелились, шипели, пытались кусать соседей), три клоуна с непомерно длинными носами и существо, которое я постеснялся разглядывать, потому что оно состояло из одних щупалец и глаз.
Гном ловко задвинул топор под лавку, чтобы никого не задеть.
— Час пик, — объяснил он. — Сейчас начнётся.
— Что начнётся?
Вместо ответа гном ткнул пальцем в потолок.
Я поднял голову.
Потолка не было. Там, где должен быть пластик или металл вагона, простиралось ночное небо, усыпанное звёздами. Огромная луна висела прямо над нами, такая близкая, что, казалось, можно дотянуться.
— Красиво, — сказал я.
— Ага, — согласился гном. — Дизайнеры постарались. В прошлом году ремонт делали, так всё небо прозрачным сделали. Говорят, бюджет освоили.
Поезд снова тронулся, и вместе с ним тронулись звёзды. Они поплыли назад, смазываясь в длинные светящиеся полосы. Кто-то из пассажиров зааплодировал.
— Пассажиры! — раздалось из динамиков. — Станция «Сновидения-2». Переход на линию «Бессознательного» и выход к морю фантазий. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Лабиринт Морфея».
Двери закрылись, и вагон резко дёрнулся. Гном схватился за поручень, ящерица выронила шаурму, доберман пролаял что-то нечленораздельное.
— Давно пора этот участок ремонтировать, — проворчала старушка. — Каждый день трясёт. При Морфее такого не было.
— При ком? — переспросил я.
— При Морфее. Прежнем начальнике линии. Он порядок любил. А этого нового — Гипноса — разве начальником можно назвать? Мышь летучая, прости господи.
Я решил не уточнять, почему мышь летучая — это оскорбление.
Гном вдруг пододвинулся ближе, понизил голос:
— Слышь, новенький. Ты это, поосторожнее тут. Вопросы лишние не задавай. Вид у тебя подозрительный.
— Чем это я подозрительный?
— Слишком настоящий, — сказал гном. — Остальные вон, — он обвёл рукой вагон, — понарошку. Спят где-то там, — неопределённый жест в сторону, — а здесь ездят. А ты… от тебя реальностью разит за версту.
Он понюхал воздух, сморщился.
— Аж глаза щиплет.
Я принюхался к себе. Ничем особенным не пахло. Обычный я. Пот, пыль, немного крови с разодранных ладоней. Хотя, нет. Ладони давно зажили.
— И что мне делать? — спросил я.
— Не знаю, — пожал плечами гном. — Я тут вообще-то топоры точу. Это моя работа. Сплю и точу. Удобно: и делу время, и потехе час. А ты сам-то понял, что спишь?
— В том-то и дело, — сказал я. — То сплю, то не сплю. Порошок какой-то нюхнул. Говорят, божественная пыльца.
Гном присвистнул.
— Ну ты даёшь. Это же штука сильная. Её сам Гипнос варит. Говорят, после неё можно так глубоко нырнуть, что не вынырнешь.
— Мне уже говорили.
— И кто говорил?
— Мастера. Сонные.
Гном резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки.
— Ты с ними дело имел? — голос его дрогнул. — Слышь, я ничего не знаю. Я тут вообще случайно. Топоры точу и всё.
— Да не бойся ты, — успокоил я. — Они мне вечность обещали. В конструкте.
— Вечность? — гном побледнел так, что даже борода стала казаться светлее. — Это надолго.
Поезд снова затормозил.
Двери открылись, и в тамбуре я увидел знакомую фигуру. Патекатль собственной персоной. Стоял, прислонившись к поручню, и улыбался.
— Прокатишься? — спросил он. — Дальше интереснее.
Гном вжался в лавку, закрыл лицо руками. Ящерица забилась под сиденье. Даже доберман перестал делать вид, что читает, и тихо заскулил.
— А если не хочу? — спросил я.
— Хочешь, — ответил Патекатль. — Очень хочешь. Просто ещё не знаешь об этом.
Я встал, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу. Сопротивляться этому движению было так же бесполезно, как пытаться остановить дыхание.
За дверями вагона простиралось поле. Бесконечное, до горизонта, заросшее маками. Цветы покачивались на ветру, и каждый мак, казалось, смотрел на меня, моргал алым глазом.
Патекатль шагнул в поле, поманил за собой.
— Идём. Вечность ждёт.
Я обернулся. Поезд стоял на месте, двери всё ещё открыты. Из вагона на меня смотрели десятки глаз. Гном, ящерица, старушка, доберман, рыцари, медуза Горгона, клоуны, щупальцевое нечто. Все молчали, затаив дыхание.
Потом двери закрылись, и поезд умчался в тоннель, оставив меня одного на краю бескрайнего макового поля.
