Мы можем попробовать предсказать, но точного времени никто не назовет. Может неделя, может месяц. Может даже несколько месяцев. Я именно в этой области не специалист. Да и специалист не возьмет на себя смелость говорить точно. Все это будут лишь догадки. Вот вы скажите, на ваш взгляд, ваша способность развивается? Стала сильнее может, или по другому воспринимается?
–
Наверное… Наверное да. Трудно сказать. Извините, я сейчас в некоем замешательстве, не каждый день такие новости получаешь.
–
Все в порядке, я вас прекрасно понимаю. Опять же, хочу ещё раз подчеркнуть, что в вашем случае у нас есть все шансы вас спасти. Хорошие шансы.
–
У меня вопрос. – Способность мыслить у меня никуда не пропала. – Даже два вопроса. Если вы меня прооперируете, мой дар… моя способность пропадет?
–
Это сложный вопрос. Понимаете, вы станете первым человеком со способностями, который будет прооперирован. Подобных случаев пока небыло, ну или по крайней мере у нас не было. С высокой степенью вероятности – да, способность пропадет. Мы полагаем, что она воздействует на мозг именно через опухоль, и только через нее.
–
И второй вопрос: вам это зачем? Только я прошу вас без общих слов о моем спасении. Я не ученый, и не выдающийся человек. Ради медицинского эксперимента? Извините, не поверю.
–
Верно. – доктор Шмидт посмотрел на меня. Потом встал из-за стола, и подошел к окну. – Это правильный вопрос, Андрей. И я постараюсь быть с вами максимально откровенным, хотя информация эта, разумеется, совершенно секретная. Во-первых, вы зря недооцениваете значение такой операции именно как эксперимента. И идею спасения вас тоже зря недооцениваете. Но я не буду лукавить, есть еще кое-что. И я хочу вас попросить дать мне слово, что услышанное вами не пойдет дальше. Вы поймете почему, ради вашей безопасности.
–
Я полагаю, что вся наша сегодняшняя беседа целиком должна остаться между нами. По крайней мере, с моей стороны.
–
Хорошо. Извините, что приходится об этом говорить, но… В общем, наши исследования показали, что с помощью клеток такой опухоли мы вполне возможно сможем синтезировать вакцину. Лекарство от заражения. – сказал доктор, и замолчал, глядя на меня.
Повисла пауза. Я честно говоря что-то подобное и ожидал услышать, наверное, потому был не сильно поражен. Куда сильнее меня поразил сам факт того, что у меня в голове опухоль, которая растет. С этим мне сейчас пока трудно смириться.
–
Подождите, но вы же вскрыли двух умерших со способностями! То есть, вы должны были получить две опухоли для ваших экспериментов.
–
Разумеется! И мы напрасно потратили несколько недель, пытаясь синтезировать вакцину. Безрезультатно! Получается, что достаточно быстро после смерти носителя опухоли, в клетках происходят необратимые процессы, которые делают эту ткань бесполезной. Оба раза мы получали тела погибших. И причем, как минимум через несколько часов после их смерти. И это было поздно. Нам нужен живой носитель опухоли. И "живая" опухоль. Вот такая правда. – Доктор опять вернулся за стол.
–
То есть, если я правильно понимаю, даже если я откажусь, то меня прооперируют насильно? – криво усмехнулся я.
–
Нет. – твердо сказал Шмидт. – Неправильно вы понимаете. Как я и сказал, вы не уникальны. Просто вы тут, у нас, и вы наш человек. Есть и другие, тоже со способностями. Но я просто честно говоря не вижу причины для отказа. Во-первых, опухоль вас убивает, как я вам уже объяснил. Во-вторых, у вас появляется возможность спасти мир. Не много, не мало. Как ни банально бы это не звучало. Причем спасти не ценой своей смерти, а ценой своей жизни. Я, честно говоря, более выгодной для вас ситуации даже не представляю.
–
Мне нужно время. Я действительно должен все это обдумать. Вы понимаете, это же не шутки. Я ценю то, что вы рассказали, но мне нужно просто сжиться с этой мыслью.
–
Конечно. Я вас понимаю. Но и вы меня поймите, времени у нас не вагон. Я буду вам очень признателен, если вы завтра сможете мне сказать ваше решение. Подготовка к такой операции займет тоже какое-то время, возможно не один день. Так что, промедление это риск, И для вас, и для всех нас.
–
Я вас услышал. Думаю, до завтра я решу.
–
Хорошо! Я пришлю завтра к десяти за вами машину, туда же. – Шмидт поднялся и протянул мне руку. – Понимаете, вы теперь настолько ценны для нас, что с вас впору пылинки сдувать.
–
А как давно известно, что клетки опухоли могут помочь создать вакцину? – Я поднялся навстречу, но руку пока не пожал, мне внезапно пришла в голову одна мысль.
–
Нууу… Не знаю. Месяц назад, наверное. А что? – доктора смутил мой вопрос, он явно не понимал, к чему я.
–
А то, что если у вас утечка, и эта информация насчет меня просочилась к некоему злоумышленнику, то это вполне объясняло бы, почему меня хотели убить. Хотели убить те, кому создание вакцины невыгодно. А это уже мотив, то есть то, чего мне не хватало, чтобы пазл сложился.
–
Интересно… – проговорил доктор, опуская руку. – Очень интересно. Намекаете на "Белый свет"?
–
Нет… Пока ни на кого. – растерялся я от такого вывода. – А почему на "Белый свет"?
–
Ну, у них вроде такая основная идея, что все, кто заразился, они вроде бы как грешники. А остальные наоборот – достойные нового мира. Причем и бандиты, и мы. А вы способны вакциной смешать грешников с праведниками. – тут доктор Шмидт вновь подал мне руку, тряхнул головой и улыбнулся. – Но это, разумеется, только догадки. Не берите в голову.
–
Я вас услышал. – повторил я. – До встречи завтра.
–
До встречи! И Андрей, – он задержал мою руку при рукопожатии. – берегите себя. Вы нам очень нужны. Живым.
–
Да, я мне тоже живой интересен. – усмехнулся я, и пошел к двери.
Дверь открылась навстречу, и тот же солдат проводил меня до той же машины. Дорогу до моего дома я даже не заметил. Вот такое странное ощущение – понимать, что ты умираешь. Нет, все мы медленно умираем, а вот я – быстро. Как сказал доктор? Неделю или месяц? Ничего себе разброс, если он конечно не врет. А с чего ему врать? Не знаю… Теоретически он мог бы меня просто арестовать, обвинить во всем произошедшим с Луиджи, и делать со мной все, что захочет, без моего на то согласия. И мистер Больших ему бы при этом рукоплескал.
Кстати, а что мистер Больших? Он может стоять за покушениями на меня, реально? Может, конечно. Доказательств у меня нет никаких. Состоит ли он в "Белом свете"? Грюнер вроде сказал, что нет, но может и он не знает. Надо было бы узнать. Потому что если да, то он превращается в подозреваемого номер один. В одном я прав – у кого-то был мотив меня грохнуть. И то, что из меня можно получить вакцину, это логичный повод. Только вот с "Белым светом" у меня что-то не сходится: я был у них на Маяке достаточно долго, чтобы меня там тихо и спокойно приговорить. А они это не сделали. Странно все это, пока не складывается картинка. Что-то я упускаю…
Машина остановилась – мы приехали. Я вышел, и сразу направился в никуда, пройтись.
Мыслей в голове такое море, что надо их проветрить, в комнате они меня одолеют. Я бесцельно побродил по городу, продумывая то, что знаю. Сошелся я сам с собой в одном выводе: верить нельзя никому. У всех свои мотивы и свои взгляды на ситуацию. А тут еще и религия в лице "Белого света" вмешивается, а любая религия очень последовательна и жестока к тем, кого считает своим врагом, это мы из истории знаем. И в принципе, почти у всех сторон имеются те или иные поводы, чтобы меня убить. Паранойя, конечно, но именно моя паранойя меня не раз уже спасала. Спасет ли сейчас? По идее, мне конечно нужно соглашаться на операцию, и после нее, если я выживу, я уже точно буду никому из сильных мира сего ненужен. Буду ли я горевать, если расстанусь со своим даром? Да, пожалуй буду… Я помню, как после Санни думал, что потерял свою "красную лампочку", и как радовался, когда узнал, что она со мной. А сколько раз мой дар спасал мне жизнь? Так все же это дар или лишь способность, особенность?
