Год 1991-й. Вторая империя (СИ) - Михайловский Александр Борисович

— Мистер Ельцин был для нас наименьшим злом, — вздохнул американский президент. — Мы понимали, что, если ничего не предпринять, власть в Москве однажды захватит кто-нибудь вроде мистера Варенникова. Чем хуже шли дела у нашего сукиного сына, тем больше была вероятность его принудительной отставки по компрометирующим обстоятельствам. Как мне доложили, мистер Ельцин успел в последний момент перед объявлением импичмента мистеру Горбачеву. Мы понимали, что все это несколько незаконно, но чего не сделаешь во имя демократии.

— Демократия, Джордж, — назидательно произнес я, — это неукоснительное следование воле и интересам собственного народа, а отнюдь не диктатура людей, самовольно присвоивших себе звание демократов. Можно иметь отлаженную электоральную систему, в рамках которой будут избираться все должностные лица, и не иметь при этом демократии, потому что предвыборные обещания будут забываться сразу же после завершения голосования. Нет ничего более мерзкого, чем власть, состоящая из одноразовых легкозаменяемых политиков, зависящих не от народа, а от денежных мешков, пополняющих их избирательный фонд. И точно так же можно не иметь в стране свободных и конкурентных выборов, но каждый гражданин будет знать, что партия и правительство действуют в его интересах и делают все, чтобы жить стало легче, жить стало веселее. Поэтому если вождь в трудный момент обратится к народу «братья и сестры», мужчины как один встанут под ружье, чтобы спасти подвергшуюся агрессии страну, а их места у станков и в поле займут женщины и подростки. И это будет Истинная Демократия, а не как у вас, ее пошлая имитация. Демократия, Джордж, у вас в Америке была только при Франклине Делано Рузвельте. Он, конечно, скользкий кадр и прожженный политикан, но вот американский народ этот человек воспринимает всерьез, а не как стадо баранов, которых следует сначала обстричь, а потом погнать на убой. Этим он мне и симпатичен.

— Вы, мистер Серегин, лично знакомы с Франклином Рузвельтом? — удивился Джордж Буш-старший.

— Знаком, ибо мир сорок второго года, где этот человек живет и здравствует, находится у меня в шаговой доступности, — ответил я. — Там Америка уже никогда не влезет своей ногой ни в Европу, ни в Азию, и ей же от этого будет только лучше. И это в самом деле правда, но еще большая правда заключается в том, что испытывая мое терпение нежеланием возвращаться в родные берега вы играете с огнем. Я не зря сообщил вам, что в восточном полушарии вам не место. Еще немного — и от слов я перейду к делу, и тогда не обижайтесь на некоторую грубость и даже свирепость. А если у вас хватит ума схватиться за ядерную дубину, тогда и вовсе пеняйте на себя. Американские города останутся стоять, как стояли, американское простонародье переживет сильный, но недолгий страх, и вернется к повседневным заботам, и только американские вооруженные силы будут уничтожены, военная промышленность обратится в прах, а власть имущие, причастные к этому безобразию, будут подвергнуты суду чрезвычайного трибунала вроде Нюрнбергского. Я такое умею, и с каждым разом оно у меня получается все лучше и лучше.

— Вы мне об этом писали, — вздохнул мой собеседник. — Я понимаю вашу настойчивость, но ничего не могу сделать. Едва я только заикнусь о выводе американских войск с европейских и азиатских баз, как Конгресс тут же заблокирует это решение или даже объявит мне импичмент, ибо наш двухпартийный консенсус одержим идеей победы — прежде над Советами, а нынче над вашей Второй империей. И даже ваш линкор этих людей никак не пугает, ибо они не верят, что ядерную сверхдержаву можно снести с лица земли с той же легкостью, что и какой-то Пакистан, и переубедить их невозможно. Добровольное выполнение ваших требований невозможно, и я могу просить только о том, чтобы при вашей акции выдворения было как можно меньше жертв среди американских солдат. Ничего другого я вам сказать не могу.

— Такое у меня не первый такой случай в карьере Божьего Бича, и думаю, далеко не последний, — пожав плечами, ответил я. — В каждом из последующих миров в вашем кабинете будет сидеть по президенту все более ухудшающихся моральных кондиций, а конгрессмены будут все более безумны. В Основном Потоке, то есть в мирах, не подвергшихся моему благотворному влиянию, человечество ожидает эпоха жестоких неспровоцированных войн, развязанных вашими политиканами во имя сохранения нечаянной американской гегемонии. Будут дотла разрушены до того процветающие страны, не сделавшие вашей Америке ничего плохого, сотни тысяч их жителей погибнут, а миллионы станут бездомными беженцами, потому что их родина превратилась в очаг самой первобытной дикости и войны всех со всеми. Предотвращать такое и карать за последствия я буду изо всех своих сил, без различия того, кто стал жертвой ваших американских кровожадных поползновений. Я не одержим убийствами ради убийств, и мой Патрон требует не смерти грешника, а его исправления, однако, несмотря на все это, с вашими солдатами я намерен поступать исключительно в рамках военной целесообразности. Когда враг не сдается, его уничтожают. А мы с вами именно что враги, в силу действия этого вашего двухпартийного консенсуса. На этом, мистер Буш, наш разговор закончен, когда додумаетесь до чего-то еще более умного, то сразу звоните. Поговорим.

С этими словами я разорвал контакт и задумался о том, нужен ли вообще был этот разговор.

«Конечно, нужен, — шепнула энергооболочка. — Ты, Серегин, не только поставил этого Буша перед фактом неизбежности, но и заставил задуматься над тем, что такое демократия. Ведь он сам признался тебе, что никакой демократии у них в Америке нет, а президент — это наемный менеджер, действующий с ведома и по поручению денежных мешков с Уолл-стрит. Мы, конечно, знали это и раньше, но чистосердечное признание фигуранта тоже стоит дорогого. А еще ты пронаблюдал этого персонажа Истинным Взглядом в непростые для него моменты, и теперь знаешь его гораздо лучше, чем прежде».

«Да, это так, — подумал я, — а значит, все было сделано правильно».

11 января 1992 года, 10:25 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

В свое время в мире Батыевой Погибели мне хотелось собственными глазами посмотреть на Невскую битву, но такого события там просто не случилось. Ярл Биргер в своей Швеции сидит на попе ровно и никуда не собирается, ибо земля слухом полнится, что это чревато смертельными неприятностями. И даже папская булла, благословляющая военный поход на схизматиков и отпускающая его участникам все грехи, энтузиазма шведским феодалам добавляет не сильно. И не только шведским. В Ливонии, несмотря на ту же буллу, тоже пока никто никуда не идет, хотя ничего хорошего Русь с той стороны тоже не ожидает. Псы-рыцари копят силы: зовут к себе всех обездоленных (то есть безземельных) младших сыновей знати, вербуют наемников в пешее войско, ведут разведку в Псковской и Новгородской земле и налаживают контакты с социально безответственными личностями в боярской и купеческой среде.

Северо-Западная Русь и раньше стояла немного наособицу, потому что Ильменские словене происходят не из восточных, а из западных славян, но теперь, перед завоеванием, ее хотят совсем оторвать от общей семьи. Агенты Ливонского ордена, кишащие в теремах набольших людей подобно тараканам, подкупают, распускают слухи и интригуют, в первую очередь против Верховного князя Александра Ярославича и еще немного против меня. Мол, и колдун я, и чужеземец, побивший белого и пушистого Батыгу нечестными методами. Новгородцев и псковичей под Рязанью и близко не было, уже потом информацию о события зимы 1237−38 годов на своих потных лапках в их края принесли купцы и разные калики перехожие.

От них этот мир узнал и о неуловимых белых всадникам, скачущих по сугробам и болотам как по твердой земле, и о страшных железных зверях, растерзавших ядро Батыева войска, и о плазменном ударе, уничтожившем тумен Бурундая. К тому же основная часть Руси из этого испытания вышла не ослабленной и разоренной, а усилившейся и переживающей процесс консолидации. Устранение из политической жизни таких видных князей-диссидентов, как Даниил Галицкий и Михаил Черниговский, вместе с сонмом их единомышленников, укрепило ее внутреннее единство, а совместный поход княжеских дружин в степь ради примучивания монгольских кочевий добавил процессу энергичности. А вот ватаги ушкуйников в этом деле не участвовали: на степных просторах этим передвигающимся на лодках пешим головорезам было ни примериться, ни развернуться.