— Ну как, они решились? — Огинский быстро просмотрел письмо от кого-то из агентов и снова повернулся ко мне.
— Они пишут, — я еще раз перечитал телеграмму, — что ничего не смогут сделать с волной, поднявшейся из-за смерти генерала Галифе. Доктор, — я повернулся к Слащеву, — вы же только что говорили, что с ним все в порядке! Или это устаревшая информация?
— Утром перед вами был в госпитале, — заволновался Игорь Иванович.
А я неожиданно все понял. Иногда новости, особенно если слишком старательно готовиться запускать волну по всей стране, могут опередить и само событие.
— Поручик! — я вскочил со своего места. — Срочно поднимайте дежурные отряды. Если французский генерал еще жив, вы должны взять его под охрану. Если нет — найдите убийцу.
Огинский тоже все понял и сразу же выскочил из штаба: за окном взлетела вверх красная ракета, а потом мелькнула отъезжающая машина. Все верно. Учитывая, что все знают, что стоит за красным кодом тревоги, дополнительные инструкции не нужны, можно не тратить время на связистов. А вот чем раньше Огинский доберется до места, тем быстрее поймем, что же на самом деле тут творится.
Мою машину тоже подали за считанные минуты, еще четверть часа заняла дорога до госпиталя, и вот я смог уже лично окунуться в атмосферу паники.
— Сгорел француз! — к Слащеву подбежал его заместитель. — Инфекция! Лихоманка! Теперь остальные больные с аппаратом требуют, чтобы его поскорее с них сняли.
— Тихо, — сказал я, и несмотря на то, что я даже не повысил голос, все суетящиеся рядом медики разом замерли.
— Николай Нилович, — я приметил Бурденко и обратился к нему. — Вот вы уже немало провели операций. Сколько времени нужно обычной гнойной инфекции, чтобы развиться и стать чем-то опасным для организма?
— От 6 до 24 часов, — выпалил тот, и простые вопросы очень помогли молодому доктору собраться.
— Есть ли при этом явные внешние признаки?
— Покраснения, припухлости, боль, — тут же выдал тот.
— А старший доктор видел пациента два часа назад, и все было спокойно. Так ведь, Игорь Иванович? — я посмотрел на Слащева.
— Все так. И в историю больного это записал, — тот тоже начал успокаиваться.
— Но разве это не может быть что-то другое? Все-таки новый аппарат, так никто раньше не делал! — кто-то снова попытался поднять панику. Надеюсь, люди Огинского успеют взять этого человека на заметку.
— Знаете, я успел повоевать, но какие бы разные пули и снаряды мы ни придумывали, раны всегда одинаковые. Так и тут: если бы это было заражение, то мы бы увидели его следы. Например, мог ли это быть столбняк?
— Нет, — спокойно ответил Бурденко. — Ему нужно от 3 дней, и не было мышечных спазмов.
— Гангрена?
— Тоже нет. Нужно больше 2 часов, и были бы бледность с отеком.
— Рожа?
— Не меньше суток, и нет бляшек. Тоже не подходит.
— Понимаете? — я обвел взглядом всех слушающих нас врачей. — Вы не просто случайные люди, вы — ученые. Вы просто обязаны думать, прежде чем принимать на веру те или иные слова. И чтобы лечить людей, и чтобы, как сейчас, разбираться с последствиями.
Вроде бы у меня получилось всех немного успокоить, и под уже здоровую суету мы дальше пошли с Бурденко и Слащевым.
— Генерал, разрешите? — осторожно спросил Николай Нилович и, дождавшись моего кивка, продолжил. — Вот вы сказали, что нужно думать, но… Разве этот аппарат, из-за которого мы постоянно держим спицы внутри живого человека — он не может стать причиной какой-то заразы?
— Хотите понять для себя?
— Так точно, — Бурденко попытался ответить по-военному.
— Игорь Иванович, поможете? — я посмотрел на Слащева. — Вспомните все, что вы готовили для статьи.
— Что ж, — доктор тоже собрался. — С этим аппаратом на самом деле все очень продумано. Толщина спицы полтора миллиметра, соответственно, повреждения плоти больного минимальны. И тут еще важно, какие это повреждения. Мы не создаем полостей с кровью, где могли бы развиться бактерии. Мы не трогаем кровоток, соответственно, не мешаем иммунной системе самого организма. Также из-за того, что раны открыты, мы всегда можем вовремя заметить, если что-то пойдет не так. Да и удобно: и гной внутри не задерживается, и антисептиками легко обрабатывать. Таким образом, условия для развития инфекции крайне неудобные. Для них!
— А еще, — добавил я, — статьи о смерти генерала вышли еще до того, как он успел преставиться. Так что хватит жалеть себя. Собрались и выяснили, что тут на самом деле произошло.
И мы выяснили. Уже через час я получил доклад, что гной в ранах французского генерала оказался от кого-то другого, а сам он умер не от инфекции, а задохнулся из-за отека горла. Почти рассосавшийся след от незапланированного укола на шее не оставлял сомнений, что это не случайность. Вот только самого убийцу мы найти не смогли, а все остальное… Мы, конечно, передадим и нашим, и французам, да даже по радио включим в трансляцию — но кто бы это ни начал, вряд ли его это остановит.
* * *
Прошел всего день, и я понял, что был прав на все сто процентов.
Нас никто не собирался слушать. Виновные были назначены, и общественность Франции требовала от правительства Комба или уйти в отставку, или же наказать русских. Я вот не представлял, как одна смерть вроде бы не самого известного еще недавно человека может так сильно все изменить, но… Истерия — она такая. Еще один день, и Париж все-таки выпустил официальное заявление. Они не разрывали союз с Россией, но ставили на паузу выполнение всех своих обязательств.
— Звучит не очень страшно, — сказал вслух Буденный, который снова попал на собрание штаба.
— Но это страшно, — покачал головой Лосьев. — Если еще недавно мир был близок как никогда, то теперь… Эскадра Рожественского застряла в Индокитае без угля, как мы когда-то и обсуждали. Им хватит текущих запасов на поддержание кораблей в строю, но вот дальний переход и тем более сражение…
Он не договорил, но и так все было понятно.
— Во Владивостоке и Порт-Артуре все зашевелились, — поделился официальными новостями Ванновский. — Смотрят, какие у нас есть запасы своего угля и, главное, на чем мы сможем его довезти до Ханоя. Если что, англичане уже отказались от фрахта, а немцы…
— Они же вроде хотели союза?
— Их неофициально предупредили, что суда с нашими грузами могут перехватить, так что кайзеру нужно будет решать, готов ли он прямо сейчас пойти против прямой угрозы одновременно и от Англии, и от Франции.
— Проклятье! И это еще союзники называются! — выругался Буденный.
— Это? — хмыкнул Ванновский. — Ситуация с эскадрой еще выглядит прилично на фоне всего остального. Как вам то, что Франция до решения ситуации отказалась от своих поставок по всем контрактам, но при этом требует от нас в качестве доказательства добрых намерений продолжать их оплачивать? Как и кредиты! Деньги за воздух! Причем деньги, которые, возможно, против нас и будут пущены!
Я покачал головой.
И ведь как раз для того, чтобы предотвратить подобные ситуации, когда все вокруг так быстро меняется, я и рассылал агентов во все ближайшие страны. Увы, их количества или качества оказалось недостаточно, чтобы предотвратить эту атаку. Но хотя бы следующие удары — а то что без них не обойдется, я не сомневался — мы точно не должны пропустить.
— Нужно будет усилить все патрули и провести новую проверку всех наших объектов, — я внимательно посмотрел сначала на Ванновского, потом на Огинского.
— Есть!
Приказы посыпались один за другим. Штаб от обсуждения перешел к почти своей обычной работе. Война еще не началась, но мы решили думать и действовать, не дожидаясь новых ударов и прочих формальностей.
* * *
Подпоручик Киреев уже месяц не мог собрать передатчик, чтобы донести столь ценную информацию до Инкоу. Вернее, передатчик-то вот он, но с генератором для усиления сигнала и, главное, антенной нужной длины ничего не получалось. Чертовы Филиппины! Когда они планировали операцию, то рассчитывали, что хотя бы самое простое железо можно будет достать через местных. Либо купить у них, либо через них же дать деньги американцам, но… Никто даже представить не мог, в какой бедности тут даже не живут, а существуют люди. По сравнению с ними китайская голытьба могла показаться зажиточным средним классом.
