— Вы не опасаетесь, лорд-наследник — спросил бойкий паренёк из таблоида, — что ваш проект не понравится другим лордам?
— Каждый читатель имеет право на своё мнение.
Пресс-конференция продолжалась. Проект с издательством превращался в настоящую новость.
Глава 20
Бруммер подошёл ко мне на перемене во вторник.
— Ну, я, короче, согласен, — сообщил он в своей манере, набычившись. — Если вдруг чё, распоряжение выполню. Главное, чтоб оно не совсем тупое…
— Если тупое, ты должен будешь аргументировать.
— Да понял я, не дурак!
После занятий мы с ним сразу заехали к нотариусу, оформили соответствующую бумагу. С нами ездила Уна — хотела проконтролировать, видимо, чтобы Бруммер не передумал и не сбежал в последний момент.
Браслет Бруммер заказал заранее, осталось только добавить краску в стекляшку. Необходимое количество вереска я отдал ювелиру, и тот сказал, что через полчаса всё будет готово. Бруммер и Уна остались ждать, а я поехал домой.
Дождь со снегом не прекращался, температура болталась где-то возле нуля, на асфальте блестела влага. Тучи нависли низким серовато-белёсым пологом.
Я сделал небольшой крюк, чтобы не застрять на проспекте с плотным потоком автомобилей, и поехал мимо Академии, где я знал каждый закоулок. Взглянул мельком на учебный корпус — и, повинуясь наитью, затормозил.
Припарковавшись напротив главного входа, я вылез на тротуар.
Ещё не сгустились сумерки, но день шёл к концу и здание полностью опустело. Даже библиотека уже закрылась, в окнах не было света. Никто не бродил по вымощенным дорожкам перед фасадом, не стоял на крыльце.
Короче говоря, Академия выглядела как следопытская фотография — пейзаж без людей. Сравнение не блистало оригинальностью, но почему-то застряло у меня в голове и не отцеплялось.
Я глядел на фасад, и теперь мне чудилось, что «за кадром» имеется нечто скрытое и неуловимое. Может быть, я уже слегка загонялся, но…
Форсировав зрение, я всмотрелся.
Осенний мокрый пейзаж, и без того неяркий, окончательно выцвел и стал контрастным. По существу, однако, всё осталось по-прежнему. Ничего необычного.
И всё-таки ощущение неправильности не исчезало.
Поколебавшись, я достал пузырёк с серебряной краской. Собрался отвинтить крышку, но, нахмурившись, замер. Сунул его обратно в карман и вернулся в автомобиль.
Добравшись домой, я покопался в шкафу. Нашёл снимок учебного корпуса — немного с другого ракурса, но в целом похожий, тоже осенний. Я затолкал его в тубус, снял трубку телефона и набрал номер Нэссы.
— Привет, есть дело, — сказал я. — Через десять минут подъеду, если не возражаешь.
— Жду, — сказала она спокойно.
Положив трубку, я вновь задумался, затем прошёл к сейфу, достал оттуда ещё один пузырёк с серебрянкой. После чего вышел из квартиры и, сев за руль, вновь направился в сторону Академии. Хлопья снега всё чаще проскакивали сквозь дождь, но таяли на асфальте.
Машину я поставил напротив главного входа. Ещё раз осмотрел учебный корпус с дистанции, затем обогнул его, прошёл через кампус к общежитию лордов и постучался к Нэссе в апартаменты.
— Заходи, Вячеслав.
На ней было платье-свитер с высоким воротом, белое и обтягивающее, чуть ниже попы. Вроде бы простенько, но если бы она в таком виде вышла на подиум, конкурентки разбрелись бы в унынии.
— Ты приехал мной любоваться? — спросила Нэсса.
— Да, — сказал я, — и ещё зачем-то, но я забыл.
— Это уважительная причина, но я и так догадалась. Что у тебя за снимки?
Развинчивая тубус, я спросил:
— Помнишь, я говорил, что больше не будет вылазок?
— Помню.
— Я тебя обманул, — сказал я с интонацией Шварценеггера.
Она засмеялась:
— Ладно, переживу. Показывай.
Я вытащил фотографию Академии и ещё один пейзаж — незатейливый, предназначенный для транзитного перехода.
— На этот раз — не в альтернативу, — уточнил я.
— Вижу, — удивлённо кивнула Нэсса. — Но зачем тебе дверь к учебному корпусу, если ты за минуту дойдёшь отсюда пешком?
— Сейчас важен не сам переход, важна серебрянка. Мы с тобой знаем, что она — многофункциональная и годится для разных штук. Но как ею управлять? Интуитивно у меня это получается, если я что-то делаю по своей специальности. Короче, сейчас я хочу использовать фотку-дверь с серебрянкой, чтобы увидеть Академию новым взглядом.
Нэсса нахмурилась:
— То есть ты полагаешь…
— Да, — сказал я, — есть сильное подозрение, что момент подходящий. Вирчедвик, по-моему, как раз приступил к чему-то — знать бы ещё, к чему. И он, как мне кажется, мутит всё это именно в Академии. Вот и гляну. Без краски ничего не увидел, теперь попробую с ней.
Я вытащил обе склянки.
— Так много? — спросила Нэсса с сомнением. — Раньше мы наносили на картины гораздо меньше, в несколько раз…
— Взял бы сейчас и больше, но боюсь не справиться с управлением.
Нэсса кивнула хмуро и растолкла кристаллики в плошке. Я закрепил на раме фотографию с Академией.
— Хоть я и не технолог, — сказала Нэсса, — у меня чувство, что краска вызрела полностью. В этом смысле ты прав…
Взяв кисть, она стала наносить серебрянку на фотографию — жирными, но выверенными мазками. Краска мгновенно впитывалась, придавая снимку объём.
— Готово, — сказала Нэсса.
Изображение теперь сочно мерцало, как на фольге. Взблёскивали лужи возле крыльца учебного корпуса и оконные стёкла.
— Класс, — сказал я. — Можно убирать?
— Да, она сохнет моментально, ты же сам видишь.
Я снял с рамы фотографию — войти в неё сразу я ведь не мог, мне требовалась транзитная остановка в нейтральном мире.
Снимок-транзит был, как и обычно, максимально уныл — окраина промзоны с чахлыми деревцами. Я закрепил его, посмотрел на Нэссу.
Она хотела что-то сказать, но только вздохнула. Я подошёл к ней, легонько провёл ладонью по её медным волосам. Кивнул на фотографию-дверь:
— Хочу поскорей закончить с этой фигнёй. А потом у нас с тобой найдутся дела поинтереснее, правда ведь?
Уголок её рта чуть заметно дёрнулся — намёк на улыбку. Я подмигнул ей и повернулся к снимку. Тот через секунду протаял, и я шагнул в него.
Оказавшись в транзитном мире, я быстро прилепил на ближайшую стену реверс с изображением Академии и с густым слоем серебрянки. Снова сосредоточился, и переход открылся. Я сделал шаг.
Это было нетривиально.
Я как будто раздвинул лёгкую серебристую занавеску, которая обдала меня холодком. Затем ощущение мороза на коже стало сильнее, но локализовалось на кисти правой руки, где был мой фамильный перстень. Серебрянка, насколько я мог судить, притянулась к металлу — и осталась на нём, когда дверь развеялась у меня за спиной, а я оказался на тротуаре перед учебным корпусом, недалеко от своей машины.
Сняв перстень, я поднёс его к глазам, рассмотрел. Теперь он блестел сильнее, это было заметно даже обычным взглядом. И заключённый в стекляшку вереск, бледно-лиловый, тоже замерцал ярче, с отчётливым серебристым оттенком.
А следопытским зрением я увидел нечто феноменальное.
Пространство вокруг перстня проявило свою структуру. Раньше я не замечал её, но теперь она стала видимой в отблеске серебрянки.
Это напоминало большой кусок прозрачного хрусталя с серебряными прожилками. Он не ощущался тактильно и не мешал движениям — восприятие было исключительно визуальным. Прожилки эти ветвились, пересекались, изламывались причудливо и тускнели по мере отдаления, пропадали из вида.
Перстень не был их центром, он лишь подсвечивал для меня ближайший участок этой сети. Однако я чувствовал — к ней можно подключиться, если есть навык и запас серебряной краски. Сеть заполняла всё пространство вокруг, невидимая при обычных условиях.
Я надел перстень на указательный палец, чтобы было удобнее.
Вероятно, понять работу сети можно было бы и без перстня, если хорошо постараться, но он служил концентратором, помогал мне. Всё-таки я был фотографом-следопытом, привык к картинкам, а не к абстракциям.
