Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Что, Дзюдо Кадзанович! — прокричал я, потешаясь над японцем, что пошатывался для пущего эффекта, будто пьяный после четверти сивухи. — Поди, готов уже капитулировать⁈

Орал я просто ради задора, прекрасно ведая, что ни черта он по-нашему не разумеет. Однако посыл мой был ясен, и японец в ответ выдал целую тираду на своем птичьем языке, полную ярости и брани. Я чуть присел, пружиня ноги, и с двух размашистых шагов сиганул вверх, намереваясь попросту задавить супостата своей массой. Не тут-то было! Кадзан, словно уж, нырнул в сторону; я приземлился неудачно, увязнув в песке и, кажется, задел колено о твердую землю. Не успел я выпрямиться, как этот акробат уже вскочил мне на спину! Оттолкнулся от моего колена, закинул одну ногу на плечо, следом — вторую, и сцепил ступни в замок прямо у меня на лопатках.

Тут же — бац! — хлопнул меня обеими ладонями по ушам. На диво, не больно, но звон в голове стоит знатный, и со стороны, должно быть, выглядело весьма эффектно. Попади он пониже, пожалуй, контузило бы, а так — лишь уши зарделись да в висках зудит. Ох, ловкач! Задал он мне задачу, нечего сказать.

Я для вида пошатнулся, изображая контузию, и сделал пару шагов назад, мотая головой, будто ошалелый. Кадзан, почуяв легкую добычу, уже вознамерился соскочить с моей спины, но я перехватил его под коленями да как закружусь на месте! Японец сперва вцепился в мою голову, как клещ, да после легкого тычка в колено разжал пальцы — сорвался, точно куль с мукой, откинувшись назад. Вертел я его, почти не чувствуя веса — что пудовая гиря, что живой человек, едино. Главное — в песке не оступиться, ногу не вывихнуть.

Кульминацией сего танца стал резкий выпад: я припал на колени да с силой подтолкнул супостата. Кадзан, сорвавшись с моих плеч, полетел прочь — крутился, как березовый лист на ветру, и вылетел прямиком за черту круга. Пару раз кувыркнулся, прежде чем замереть на земле. К нему вмиг кинулись солдаты да судья-подпоручик. Отсчет в этот раз был куда поспешнее, ибо японец вскакивал, явно не желая сдаваться по выходу за границу, но — увы! — победу присудили мне. Моя группа поддержки ликовала. Пока я обувался да накидывал китель, меня то и дело хлопали по плечам да спине — эдакое проявление солдатского уважения.

Следом за нами вышла иная пара, но те, попробовав повторить наш маневр, лишь вяло возюкались в песке. Толпа притихла, народ потянулся прочь — главное пиршество уже свершилось.

— Прекрасный бой, — ворковал Итиро, подступая ко мне с веселой улыбкой. — Семен, не желаете подзаработать? Вернетесь домой с мошной, полной рублей. Ваш бой — то была не драка, то была сцена! Вы сдерживались, ваш соперник тоже — вы устроили дивное представление. Предлагаю повторить через пару дней. Можете порепетировать, мы подыщем еще пару умельцев, покажем красоту в городе, перед гостями. Представим вас как Хангана — могучего артиллериста, выросшего в горах. Сошьем маску на пол-лица, перчатки можете оставить — у вас превосходный сценический образ! А уж как вы умеете заводить чернь… в вас умирает артист, друг мой.

— Не друг ты мне, гнида узкоглазая, — процедил я, глядя ему прямо в глаза. — Так и быть, выйду на арену, но с условием: на представлении именовать меня — Ханган Вахмистр. На том и стоим.

— Хорунжий, — поправил меня японец, расплываясь в смехе. — Вы же сами говорили, что теперь вы хорунжий.

— Пусть по-твоему будет, — я усмехнулся, глядя, как он упивается собственной хитростью. — Ханган Хорунжий. Ладно, черт с тобой.

Пока что приходится идти на поводу у этого беса, втираясь в доверие, дабы заполучить хоть толику свободы. Как выберусь в город, начну искать путей к своим. Через дипломатов да атташе работать — дело гиблое, там люди гнилые, за медный грош родную мать продадут. Искать надо среди людей попроще: среди моряков, что возят грузы да сырье. Идеально — пароходчики, кои часто курсируют меж наших портов и ихними островами.

Только вот вопрос: как весточку передать, чтоб не в корзину для мусора? Владивостокская комендатура — штука неповоротливая, придет простой матрос с бумажкой от «покойника» — его ж за сумасшедшего примут да выпроводят взашей. С Петербургом связываться — надежно, да больно долго. Пока оттуда приказ придет, пока разберутся, пока сыщут меня… война успеет трижды закончиться, а наши «скоморохи» в хлам превратятся. Значит, надо путь надежный, да скорый.

Вариант с почтой пущай остается про запас, как задел на крайний случай, а я буду копать быстрее. Понимаю, что кипу чертежей моряку в руки не сунешь — слишком грубо, мигом схватят. А вот письмо… с этим-то как раз проще. Итиро, желая поскорее выжать из меня знания, блокнот подкинул да карандаши, а служанку, что прежде лишь учила меня словам, теперь приставил ко мне в наставницы по иероглифам. Скриплю зубами, учу — а что делать?

Уже на второе занятие я ее подкупил. У девки, видать, голод не тетка — на пару десятков фруктов, что я со стола потихоньку таскал да в наволочку прятал, она согласилась мне бумажных листков подкинуть. С чернилами же — беда. Писать карандашом — глупо, сразу увидят. Пришлось вспомнить старые дедовские приемы, как бы паршиво это ни звучало. Самый верный способ — моча. Окунаешь спичку в нее, выводишь буквы, а как высохнет — чисто, ни черта не видно. Нагреешь бумагу над огнем — и проступают бурые знаки, как по волшебству. Конечно, было бы лучше сок лука или редьки достать, да в рационе моем лишь рис да рыбий припас. Ничего, попрошу — с голоду-то они меня морить не станут, коли я им «Ханган Хорунжий» и будущее их артиллерии.

Буду пробовать. Тихо, без спешки, день за днем. Главное — вырваться из этой клетки, а там уж я им устрою «восходящее солнце» в отдельно взятом склепе.

Случай представился как нельзя кстати — ровно за день до показательного выступления. Вели меня на тренировочную площадку, и мимо кухни проходя, я ткнул пальцем в сторону продуктовых запасов, потребовав луку али редьки квашеной. Сперва солдаты упирались, как бараны, но я надавил: мол, без того мощи богатырской не выйдет, лук наш — залог здоровья и силы русской, мы его, дескать, с хлебом едим по три пуда в неделю. Почти и не соврал, а они — поверили.

Вернулся я в свою келью с целым мешочком крепких головок. Вечером, опосля репетиции с Кадзаном, где мы знатно помяли друг другу бока, упражняясь в «красивых» падениях, заперся я и принялся за тайное дело. Сперва накатал письмо обычное, для отвода глаз — якобы даме сердца, дворянке Щербаковой. Жалостливое, по-солдатски незатейливое: и о службе доблестной, и о хворях, и о жалованье недополученном. Положил на видное место, да и солдатам промеж делом обмолвился, дескать, горю желанием весточку милой передать. Те, дурни, покивали понимающе — мол, посодействуем. Пусть думают, что это и есть моя главная забота.

А как за полночь весь лагерь погрузился в сон, я встал с койки да извлек припрятанный лук. Выдавил сок в тарелку — густ, зараза, пишет плохо. Пришлось разбавлять по капле водой, выверенно, чтоб не переборщить. Взял тонкую щепку, заточенную поострее, и приступил к главному — к письму истинному.

Щербак как-то в разговоре обмолвился про свою родню — то ли сестру, то ли кузину в наших краях, вот на то и был мой расчет. А чтоб адресат догадался, как письмо сие прочесть, я в поддельном послании к «возлюбленной» вставил приметную фразу: «Надеюсь, вы прочтете мое письмо, нежась под теплым светом подаренной мной керосиновой лампы». Поймет — нагреет бумагу над огнем, и проступят бурые строки, что сейчас для неумного глаза выглядят как чистый лист. Теперь оставалось лишь уповать на удачу, да чтоб эта «гвардия» японская не вздумала прежде времени самолично письмо вскрыть и прочитать, но тут уж — риск дело благородное.

Хитрость с лампой — верная, да только риск велик: кто знает, не вздумают ли японские церберы прожарить бумагу на манер бараньей туши? Бумага, коей меня снабдила девка, была дрянь — темная, рыхлая, сплошь из очесов, но для моей затеи лучше и не сыскать: на таком «пергаменте» бурые пятна от лукового сока почти не выделяются. Писал я осторожно, едва касаясь поверхности щепкой, стараясь не оставить бороздок, выдающих тайное письмо. Текст ложился меж строк видимого послания, местами расплываясь — надеялся лишь на то, что Щербак, как человек бывалый, сумеет разобрать мои каракули. В основном письме — мольбы о помощи и жалобы на житье, в скрытом — крик души о шагоходах, трубах и просьба найти канал связи.