Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Я, пользуясь случаем, напомнил ему про горшки и печи. Итиро лишь хмыкнул, заверив, что ни в мастерской, ни на стрельбище печей не водится — так что, мол, не опасайтесь. Я охотно поверил и, не мешкая, изложил свою догадку. Ишь, как все притихли! Даже тот офицер-маг перестал своими искорками играть, повернулся, слушает.

— Не могли бы вы… нарисовать? — проскрипел один из них на ломаном русском языке, подтаскивая треногу с чистым листком бумаги.

Я кивнул, взял карандаш и давай чертить: труба, в ней снаряд, заряд пороху, а следом — мешок с песком для задержки. На втором листе изобразил уже сам процесс: выстрел, мешок вылетает назад, а снаряд, движимый сжатыми газами, — вперед.

В мастерской воцарилась тишина, будто не стало никого. Лишь Итиро тихо выругался по-японски, глаза его блеснули алчным огнем. Огляделся по сторонам, схватил первый попавшийся стол, смахнул с него чертежи и трубы, да как закричит, раздавая команды! Засуетились японцы, замелькали мундиры. Не прошло и пятнадцати минут, как я переступил порог мастерской, а кажется — уже столкнул их прогресс на пару шагов вперед. И то ли еще будет, господа-товарищи…

Глава 22

Все чаще со мной изъяснялись на языке этих узкоглазых, благо волей-неволей пришлось к нему приноравливаться. Попытки привить мне их культуру — все эти церемонные чаевничания да чтение стишков — я пресекал на корню, предпочитая сидеть на лавке перед домом. Выход в люди мне дозволяли, но лишь под надзором солдата. Бедняга каждый раз вытягивался в струнку, завидев золотые звезды на моих погонах, однако в глазах его читалось смятение: вместо положенного щегольского мундира передо мной он видел китель мятый, расстегнутый, а под ним — серую рубаху, в пятнах несмываемого мазута и порохового нагара.

— Ойся ты, ойся, ты меня не бойся, я тебя не трону, ты не беспокойся, — напевал я себе под нос, с усмешкой поглядывая на своего конвоира. Тот, разумеется, ни слова не понимал, но, чуя начальство, натянуто лыбился в ответ.

Из всего их местного быта хоть какой-то интерес вызывала лишь борьба, да и та — сущая нелепица. Место для схваток облюбовали свое: в твердой земле выкапывали круглую канавку, очерчивая ристалище, а саму почву густо посыпали песком да солью. У края круга ставили стол, за коим чинно усаживались высокородные офицеры. Главным у них был тот самый, что с магическими шарами колдовал, судя по погонам — капитан. По бокам от него — подпоручики, те самые, с парой золотых звезд, как у меня, только с красными кантами. Остальная челядь стояла поодаль, шагах в десяти, дабы не мешать атлетам готовиться.

Бойцы выходили парами, раздетые донага, прикрытые лишь какими-то замысловатыми повязками, кои хитро оборачивались вокруг чресел и промеж ног — вид, прямо скажем, дикарский. Особенно они жаловали толстопузых молодцев, кои, видать, знали толк в еде. По первости я правил и вовсе не уразумел: два амбала вцепились в пояса друг другу, обнялись, как родные братья, и давай толкаться, пытаясь выпихнуть противника за черту. Ни тебе удара в челюсть, ни честного захвата — просто стоят, обнимаются, да кряхтят. Смех, да и только!

— Желаете попробовать? — проронил Итиро, приметно осклабившись.

— У нас, мил человек, принято в морду бить, а не за исподнее друг друга тягать, — усмехнувшись, я мотнул головой в знак отказа.

— Ну, коли так жаждете, можете попробовать помахать кулаками. Правда, у нас сие делается в кругу, но думаю, для вас мы сделаем послабление, — в его улыбке сквозила такая подлая хитринка, что сразу стало ясно: затеял он какую-то пакость. Эта хитрая бестия явно задумала меня посильнее уязвить, решив выставить против какого-нибудь местного «кулачного бойца», дабы потешить офицерское собрание.

Как в воду глядел. Итиро ускакал шушукаться с начальством, и спустя каких-то десять минут меня кликнули на ристалище. Охотников помериться силой с «иностранцем» набралось вдосталь, но глава судейства, тот самый капитан, указал не на самого рослого, а на сухопарого, жилистого мужичка лет тридцати. Тот без лишних слов принялся разоблачаться, однако, в отличие от борцов, остался в портах да рубахе, лишь босиком ступая по песку. Я человек простой, гордыню свою давно в подвале оставил: разулся, скинул китель, оставшись в серой рубахе. Перчатки, впрочем, снимать не стал — не хватало еще кулаки об их лбы расшибать.

Сошлись в кругу, в паре саженей друг от друга. Мужичок отвесил мне вежливый поклон, чуть не в пояс. Я лишь плечом повел да кивнул, вставая в боевую стойку. Тут подлетел один из подпоручиков, принялся осматривать мои перчатки — видать, выискивал, нет ли в них железок каких для утяжеления. Итиро что-то быстро, отрывисто проговорил ему на их птичьем языке; офицер вдруг покраснел, как вареный рак, и поспешил ретироваться обратно к столу, по пути кланяясь мне чуть не пять раз кряду. Видать, Итиро дал понять, что я — гость особый, и оскорблять меня лишними подозрениями — себе дороже.

— Дзюдо? — проронил мой противник, удивляясь моему натиску. Стойка у него была диковинная: ладони раскрыты, руки опущены, ноги — словно ватные. Никакой стати, ни малейшего намека на ударную мощь. Эдак он собирался хлестать меня, как плетью, а не кулаками работать.

— Семен, — откликнулся я, разминая плечи. — Ну, Дзюдо, не обессудь. Бить буду больно, коли подставишься.

Рванул я вперед молнией, не давая ему опомниться, и попросту сшиб мужика с ног. Удара не наносил, лишь подхватил его под пояс да толкнул, завертев на месте. Дзюдо, надо отдать должное, сгруппировался, встал кувырком и вмиг принял стойку, хмурясь пуще прежнего. Толпа солдат, почуяв горячее, взревела:

— Ханган! Ханган! Тюи-доно! — кричали те, кто явно поставил на меня свой грош.

Я осклабился, обернулся к орущим и вскинул руки, призывая их кричать еще пуще, прикладывая ладонь к уху — мол, не слышу, господа, погромче! Солдаты зашлись в экстазе. Я же, вновь развернувшись к противнику, подпрыгнул на месте, перенося вес с ноги на ногу, выкинул пару «двоек» в пустоту — кулаки рассекли воздух. Толпе — загляденье, а Дзюдо — как красная тряпка быку. Он шагнул вперед, метя рубящим ударом ладони прямо мне в шею. Хотел было я встретить его пинком в живот, да вовремя приметил: левая рука у него напряжена, так и ждет захвата. Хитер, бестия! Принял я удар на грудь, вскользь — грохнуло так, словно мешок с овсом об пол ударили, зато я в долгу не остался: правой рукой вцепился в его горло. Присел, да с натугой выпрямился, словно тяжеленную гирю на вытянутой руке пошел поднимать.

Раздался всеобщий ах, перешедший в ошарашенный вздох: ноги моего соперника оторвались от земли, он судорожно вцепился обеими руками в мое предплечье, беспомощно барахтаясь в воздухе. В плечах я его на голову выше был, так что вздернул я его без всякой опаски, почитай, на пол-аршина от песка. Под неистовый вой толпы я резко встал на носки, качнулся назад и с размаху опрокинул «борца» спиной на песок, вышибая из него весь дух. Придержал, конечно, чтобы шею не сломать — пусть шмякнется красиво, напоказ. Видать, понял японец, что губить его я не собираюсь, и принял игру: выгнулся в спине колесом, уперся пятками да плечами в землю, а руку скрюченную к небу тянет — будто в предсмертной агонии. Ишь ты, акробат! Мне бы такую гибкость в пояснице, цены б не было.

— Ханган! Ханган! — неистовствовала толпа с моей стороны. — Кадзан! Кадзан! — перекрывали их глотки сторонники моего супостата.

К общему безумию примкнули и судьи. Тот самый подпоручик, что перчатки мои проверял, пулей влетел в круг, припал на колено возле моего противника. Обменялись парой слов, и офицер, видать, тоже вошел во вкус — поднялся, да и принялся громко отсчитывать от десяти до ноля, как на настоящем ристалище. Я же не спешил, прохаживался по кругу, подбадривая своих жестами, будто барин на ярмарке. Мой оппонент, изображая великое страдание и нечеловеческую боль, медленно поднимался с песка. Сторона его орала, солдаты рвались с места, дабы подсобить товарищу, но их удерживали, не давая нарушить чистоту поединка.