Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Всякое благородство, что прежде теплилось, вмиг улетучилось. Припоминается мне англо-бурская кампания: эдак же британцы обходились с бурами, сгоняя их в концентрационные лагери. Разница лишь в том, что здесь хоть хлебом с водою исправно снабжают. Стало быть, надобен я им, еще не списали в расход.

Немые здесь все. Солдат, что разносит пищу, отворит дверь, поставит миску у порога — и ни полслова. Через пять минут назад заберет; и плевать ему, вкусил ты или почиваешь в беспамятстве. Прозевал кормежку — ходи голодный до самого следующего срока. По первости я пытался отоспаться, да только праздность сия начала давить на рассудок. Руки зудят — заела окаянная вошь, коя кишмя кишит в мешках и по полу. Чтобы кровь разогнать да отвлечься от мучительного зуда, взялся я за упражнения: отжимаюсь, мешки с песком тягаю, переношу свою импровизированную лежанку из угла в угол. То и спасает от дурных дум. Утомишься, бывало, поешь — и забываешься сном, дабы по пробуждении вновь взяться за свою каторжную работу до нового срока.

Времени я не ведаю. День ли нынче, ночь ли — неведомо, ибо свет божий сюда не проникает. Скоро я и вовсе перестал подниматься, опознавая время лишь по приходу кормильцев. Кормят, по всему видать, не в три приема, а реже. Солдаты меняются, а вот тот, что учиняет омовение ледяной водою, все один и тот же. Приметил я его по левому глазу — косит оный изрядно. Остальные же для меня на одно лицо, хоть нравом и разнятся: иные ставят харч с опаской, словно боятся меня, иные же швыряют посудину с таким остервенением, что добрая половина жижи разливается по грязному полу.

В один из дней явилась дама. С нею были двое солдат: держали меня крепко, покуда она грубыми ножницами состригала мои космы. Следом обрили лезвием, насухую, до крови, сдирая волос вместе с верхним слоем кожи. Даже водой ополоснуть не дозволили. И помывки стали учинять через раз, сущая пытка — видать, то была особая хитрость, чтобы сбить меня с толку. То окатывали через два приема пищи, то через пять.

Сидел я на мешках после очередного перетаскивания, поглаживал лысую голову, чувствуя затылком, как огрубели руки. Кожа на теле загрубела, трескается, пальцы — будто чужие, всякая чувствительность пропала. Едва ощущал на ощупь короткий ежик волос, хотя, казалось бы, лишь недавно соскабливали их начисто. Иль то было несколько дней тому назад? Одно лишь знал верно: на дворе еще весна. Солдаты форменной одежды не переменили: кепи все еще плотные, суконные, без полотняных затыльников. Здешнее солнце весной нещадно, и всякий местный житель норовит шею прикрыть, а покуда их нет — значит, жара еще не в полной силе.

Вдруг издали послышались шаги. По моим расчетам до кормежки было еще далеко, к тому же шли сразу несколько человек. И точно: дверь отворилась, на пороге показались солдаты с револьверами наготове, а с ними — Итиро. Глядел он на меня с довольной ухмылкой. Должно быть, вид я имел покойницкий. Ожоговый след ныл нестерпимо, кожа на голове горела, покрылась струпьями, кое-где зрели гнойники. Левый глаз, и прежде не видевший, теперь вовсе заплыл и закрылся, веки разнесло от опухоли.

— О, господин Гриневич, — протянул японец, с напускным сочувствием оглядывая мою фигуру. — Я отдавал строгий приказ обходиться с вами, как с гостем почтенным, но, видать, подчиненные мои не уразумели распоряжения. Что ж, имею вам предложить выбор. Либо сгниете здесь окончательно, либо вернетесь к нашей совместной работе. Повернетесь в свой уютный домик, к довольству: пятиразовая харчевка, горячая вода, мягкая постель. И девица-служанка приставлена будет — и по хозяйству подсобит, и ночи ваши одинокие скрасит…

Он все расписывал выгоды моего с ним сотрудничества, а я не слушал. В душе поднимался хохот, дикий, надрывный. Неужто на всем фронте не нашлось другого мастерового, коего можно приставить к этим проклятым трубам? Или же… И тут меня осенило, как ударом. Я был им удобен. Ни дворянин, ни офицер, а значит, ни государство, ни родня сильная за меня не вступятся, чтоб, объявив меня мертвым, истребовать тело для погребения по христианскому обычаю. К тому же, факт моего попадания в лагерь зафиксирован, и в случае моей кончины — а я ни на миг не сомневался, что по бумагам меня уже списали в расход — труп должны были бы выдать России. Вернее всего, в бумагах значится, что скончался я от лихорадки местной и упокоен вблизи монастыря. Сказано — сделано, а коли для Империи я — человек малый, не знатный, то и забудут обо мне в тот же час.

При всем при том, не дурак я, слава Богу. Хоть академий не оканчивал, да житейской мудрости, как и военного опыта, у меня вдосталь. Банально, но ведь именно с моей подсказки Итиро догадался водрузить ту злополучную трубу на треногу. Стало быть, надобен я ему не только как рабочий, но и как советчик да испытатель. Опять же, эдаким «мертвецом» можно вертеть как угодно: использовать втемную, не опасаясь отчетов перед высшим начальством за увечья или гибель личного состава при стрельбах из изделий, кои за пять минут до того наждаком доводили, чтоб снаряд в канал ствола пролез.

— Когда я преставился? — прохрипел я, перебивая словоохотливого инженера.

— Что вы изволили сказать? — переспросил он, уставившись на меня с нескрываемым изумлением.

— Когда, спрашиваю, официально меня покойником объявили? — настоял я. — И что в бумаге значится, от какой хвори отошел?

— По вашему счислению — семнадцатого апреля, — ответствовал Итиро. — Затяжные последствия ранения. Заражение крови от ожога и, как следствие, медленное угасание. Медицинское освидетельствование приложено. Поразительная у вас прозорливость, признаться.

— Стало быть, на самую Пасху, — я тяжело вздохнул. — Ишь как вышло: Христос воскрес, а я помер. Да какая тут прозорливость, господин Итиро, сущая логика. Впрочем, вы правы: гнить заживо здесь я не имею охоты. И раз уж вы меня однажды похоронили, то что помешает предать земле во второй раз? Но разве ж так подобает поступать с вашими… как там у вас… рикугун тюи?

Японец разразился хохотом. Ржал он, как полковой забияка, чуть не сгибаясь пополам. Добрых две минуты потребовалось ему, чтобы прийти в себя. Наконец, утирая слезы, он отдал приказ — и меня освободили. Впервые за долгие дни я выбрался из карцера. Оказалось, и вправду сидел в подземелье. Вход был устроен дивно: замаскирован в руинах здания, кои прежде, видимо, были небольшим святилищем. Не исключено, что держали меня все это время в оскверненном склепе.

На улице стоял ясный день, и этот свет причинял мне едва ли не физические муки, словно огнем жгло изможденное тело. Чесотка вновь одолела, казалось, все те гады, что приютились на мне в подвальной тьме, почуяв перемену, решили массово убраться восвояси. Впрочем, мучениям моим приходил конец. Меня тотчас препроводили в купальню, где заботливые руки какой-то миловидной японки омыли мою нечистоту, а следом пара солдат грубо погрузили в ванну. Помнится, дух во мне погас, и сознание помутилось: не ведаю, как вкушал пищу, как улегся почивать. В памяти сохранились лишь теплые женские руки, бережно обнимавшие меня, да чей-то ласковый шепот, от которого на сердце становилось чуть тише.

Наутро никто меня не тревожил. Завтрак был уже подан, а рядом приготовлена новая одежда. Увидев ее, я почувствовал дурноту: на вешалке красовался офицерский походный мундир японской армии. Китель однобортный, темного оливкового цвета, к нему — такие же брюки-галифе. Канты на них да петлицы — канареечно-желтые, глаза режут. На плечах — погоны с красным полем, золотистым просветом, да по паре звезд того же металла. Словно огуречная кожура, право слово, а не офицерский мундир.

К сему прибору полагалась фуражка — все того же болотного цвета, с узким желтым кантом по верху околыша. Золотистая звезда на тулье единственной искрой выделялась в сей унылой зелени. Одежда висела на мне, как на пугале, ибо за время заточения я иссох до состояния скелета. Едва успел я облачиться в сие убранство, как в дом ввалился Итиро, вновь в сопровождении солдат, кои держали револьверы наготове.