Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Вторая причина — мои «подработки» у Итиро. Сей господин, занимавший высокий пост, слыл в здешних краях светилом инженерной мысли. Его штаб напоминал вавилонское столпотворение: французы, англичане, немцы, даже итальянец — все они толкались вокруг чертежей, изъясняясь на тарабарщине. К самим же опытам Итиро подпускал лишь избранных — одного англичанина да француза. Мне же схемы показывали регулярно. Я, понятное дело, лишь задумчиво гладил усы, вперившись в бумагу тяжелым взглядом, — пусть голову ломают, авось сойду за простака.

Лишь одно принесло облегчение: после долгих препирательств мне дозволили бритье. Выдали лезвие, но с условием — сдать его тотчас по окончании процедуры. Опасались, видать, что я, не желая служить неприятелю, решусь на харакири или, того хуже, пущу сталь в ход. Как будто им невдомек, что для того, чтобы уйти из жизни или поквитаться с врагом, казаку шашка не надобна — хватит и голых рук.

И ведь вариантов убиться, и забрать с собой в могилу нескольких вражеских светил науки, у меня было много. Очень.

— Приступайте! — скомандовал Итиро, поспешно укрываясь за бруствером из мешков с песком, поверх коего был наварен толстый стальной лист, снятый, по всему видать, с остова подбитого шагохода.

Прямо передо мною, в пятидесяти шагах, высился такой же лист — мишень для новой «адской трубы». Нынешний образец поражал своей компактностью: в полметра длиной, весом в десяток килограммов, он был по плечу даже самому тщедушному недомерку. Спусковой крючок, по заведенному обычаю, располагался сверху, аккурат за прицельной рамкой.

Из всей защиты на мне — лишь плотный мундир, кожаные перчатки да глухая маска, точь-в-точь палаческая, призванная уберечь физиономию от обжигающего выхлопа, что с ревом извергался из казенной части при выстреле.

Я вдавил спуск. Труба отозвалась оглушительным громом, который даже сквозь плотные ватные тампоны отозвался острой болью в ушах. Снаряд, прочертив воздух, с сухим звоном впился в сталь. Увы, укоротив калибр, господа конструкторы лишили болванку былой сокрушительной силы: лист устоял, лишь покрывшись глубокой щербиной.

Они метались из крайности в крайность: от стомиллиметрового дула, что сносило с ног самого стрелка, перешли к тридцатисемимиллиметровой игрушке. Признаться, эта «тридцатьсемерка» пришлась мне по душе: легкая, спорая, почти не пышущая жаром, она в клочья разносила кирпичную кладку. Идеальный инструмент для того, чтобы вскрывать огневые точки: ни винтовочный щиток, ни амбразура ДЗОТа такой удар не выдержат.

Я, разумеется, помалкивал, глядя в свои усы. Инженеры грезили борьбой с шагающими машинами, а подкидывать им мысль о том, что эта «ручная пушка» превратит любую пулеметную позицию в братскую могилу, я не собирался. Пусть себе бьются над пробитием брони.

Страшно было представить, что станет с нашими ребятами на передовой, коль сие оружие пойдет в серию. Раньше как: пулеметный расчет, прикрытый бревнами ДЗОТа, мог часами держать под огнем целую роту, пока артиллерию не подтянут да не пристреляют. А нынче? И ползти не надо — вышел из-за укрытия, вскинул трубу на плечо, со ста шагов влепил гостинец в бойницу — и нет ни пулемета, ни расчета.

С появлением сей «дудки» вся тактика штурмовых групп могла перевернуться с ног на голову, превратив прежние укрепления в карточные домики. Но господа инженеры, в своей близорукости, сего не видели, будучи до крайности одержимы лишь борьбой с бронированными машинами. И слава Богу — пускай и дальше блуждают в потемках.

— С каждым днем вы стреляете все точнее, вахмистр, — ухмыльнулся Итиро, приближаясь ко мне и с научным интересом оглядывая трубу, еще дымившуюся от пороховой гари.

Я терпеливо ждал. Сперва эти «мозголомы» должны были изучить оплавленную обшивку моего облачения, сделать замеры и чертежи, и лишь после — дозволить мне сбросить душную маску и высказать суждение. Советовались они со мной редко, скорее для проформы: для них я был не человек, а суррогат, подопытный зверь, которого в случае порчи не составит труда заменить другим.

— Мудрено не попасть, когда мишень недвижна, а калибр таков, что сносит всё вместе со щитом, — пробормотал я по-русски.

Стоявшая поблизости переводчица — та самая «учительница», что не давала мне житья, — тотчас переложила мои слова на их птичий язык. Итиро не солгал: сей педагог в юбке взялся за меня всерьез. Уговор был прост: не вызубрил два десятка слов — не видать тебе ужина. И не просто зазубрить, а вставить в живую речь! Сперва я рычал, но, будучи человеком, не чуждым гастрономических радостей, быстро смекнул: чем больше слов, тем сытнее пайка. Так, за лишний десяток фраз я выторговывал себе то ломтик сыра, то краюху настоящего хлеба, а по праздникам — даже чарку «зелена вина».

От такой жизни я бы, пожалуй, заплыл жиром, кабы не привычка держать себя в руках. Выхлопотал у коменданта пудовую гирьку — потеха, а не вес! — и тягал ее, не покладая рук. Случалось, сдаю норму по японской словесности, а сам гирю по кругу гоняю. Япончики, завидев меня на крыльце — с трубкой в зубах и с чугунной ношей в руке, — только глаза пучили. Для них пудовка — диковина, цирковой снаряд, а для меня… Эх, видели бы они мою петербургскую коллекцию! Там гири — одна к одной, в формах голов лютых зверей, от пяти пудов и выше. А это так, баловство, чтобы мышцы в тонусе не застаивались, пока ждешь часа, когда вся эта инженерная затея наконец рухнет под тяжестью собственной бестолковости.

Для меня сии десятифунтовые трубы были не тяжелее мушкета, а стрелять с плеча — что лопатой махать, никакой мороки. Но «мудрецы» наши, пытаясь удержать вес при росте калибра, дошли до абсурда: пороховой заряд урезали так, что шестидесятимиллиметровый снаряд, едва покинув ствол, валился на землю, как подстреленная птица. А коли долетал, то бился об броню, аки горох об стену, и звенел глухо, бессильно скатываясь вниз.

Первоначальный образец, что по сей день губит наших солдат на фронте, был настоящим исчадием ада: на двухкилограммовую болванку — пять кило пороха! Грохот стоял такой, что у стрелка внутренности вразнос шли, да и сам он после выстрела чаще всего становился «одноразовым», равно как и сама развороченная труба. Они меж двух огней метались: безопаснее орудие делать — значит, либо мощь терять, либо тяготить солдата весом неимоверным.

После очередной оплошности, когда Итиро уже не на шутку разошелся, расхаживая вокруг невозмутимого бронелиста и понося всё на чем свет стоит, я решил вмешаться. Довольно было этой бестолковой суеты.

— Господин Итиро, — молвил я, с трудом подбирая японские слова, — не лучше ли разделить тяготы? Пускай расчет будет в два человека: один тащит трубу, другой — складную треногу. И огонь вести с опоры, а не с плеча.

Японец в сердцах сплюнул, недовольно хмыкнув: — И чем же тогда, спрашивается, сие отличается от полевой пушки? Мы потому и бьемся, чтобы один боец мог в одиночку сокрушать машины! А вы предлагаете артиллерийский расчет. Где же здесь легкость и мобильность? Двадцать килограмм на горбу — это верная смерть для пехоты, они на первом же переходе выдохнутся!

— Всё зависит от того, как нести, — возразил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Ежели приспособить к трубе лямки, как у солдатского ранца, да распределить вес по спине, так боец и не почувствует этой ноши на марше. А в нужную минуту — сбросил, закрепил на треноге, что товарищ принес, и пали себе на здоровье. Так вы сможете сохранить мощность нынешних труб, не превращая собственных солдат в калек и покойников.

Итиро ушел в глубокую думу, и в тот день с испытаниями было покончено. На следующий день меня вновь вывели на потеху публике — показательные выступления казачьей удали. Впрочем, я не роптал: верховая езда и упражнения с пикой да шашкой были для меня единственной отдушиной. Почуял, что в стрельбе, за неимением регулярной практики, я несколько «заржавел», зато в рубке наловчился так, что на полном скаку сшибал шапку с бамбука и пронзал пикой подвешенный платок с точностью, коей и в лучшие годы не грешил.