Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Можете величать меня Итиро, — промолвил гость, дождавшись, пока я окончу моление и вновь покрою голову.

— Изъясняетесь вы по-русски весьма недурно, — заметил я, поглядев на него с любопытством. — Хотя акцент ваш, признать, все еще режет слух.

— Проходил ускоренные курсы словесности, дабы иметь дерзость беседовать с вами без участия толмача, — улыбнулся мужчина, слегка склонив голову. — Мой племянник является комендантом сего заведения.

— Так, стало быть, это вы — творец тех самых противошагоходных орудий? — я смерил его недоверчивым взглядом, приподняв бровь в язвительной усмешке. — Дозвольте угадать: самолично вы свое «детище» в руки не брали, а лишь руководили работами, да корпели над расчетами, сидя в теплом кабинете?

— Не все слова ваши мне ясны, но по смыслу — вы правы, — Итиро согласно кивнул, задумчиво уставившись куда-то в область моей груди, до которой он едва доставал макушкой. — Я бы желал советоваться с вами по технической части.

— И, конечно, выбора у меня нет? А в случае отказа — «случайно» пустят пулю в спину при попытке к бегству? — я тяжко вздохнул, собираясь повернуть в сторону казарм, однако Итиро ухватил меня за локоть и решительно замотал головой.

— Вы отныне будете жить в ином месте, — он поманил меня за собой к наспех сколоченным ангарам, притаившимся в сотне шагов от моего пригорка. Стройка там еще не завершилась, а территорию лихорадочно огораживали двойным рядом колючей проволоки. — Для меня честь иметь столь опытного…

— Подопытного, — перебил я его, закончив фразу. — Говорите начистоту, Итиро. Вы попросту станете испытывать на мне свои догадки. Вероятно, позовете и нескольких ваших пехотинцев, дабы провести сравнительные пробы, и будете наблюдать, после какого выстрела из вашей «адской трубы» мне наконец оторвет руки по самые плечи.

Японец безмолвствовал. То ли не постиг всей глубины моего сарказма, то ли, напротив, понял всё до последней капли и счел за лучшее не тратить слов на тщетные уверения. Мы быстро достигли ангара, рядом с которым притулилось небольшое строение в несколько комнат. У входа стоял часовой с винтовкой — парнишка тщедушный, немощный. Глядя на него, я невольно подумал, что мне ничего не стоило бы свернуть ему шею одной рукой, будь на то нужда, настолько он казался хрупким.

Однако именно сему недомерку, по всей видимости, предстояло нести караул у моих дверей, ибо в сию избушку определили постояльцем мою персону. Убранство было аскетично: та же казенная койка, что и в офицерской каморе, примыкающая к ней каморка для умывания с печью-каменкой для подогрева воды, да столовая, она же, по всей вероятности, мой рабочий кабинет. В углу сиротливо высился шкаф, доверху набитый книгами, пестрящими непонятными мне иероглифами.

— Полагаю, было бы весьма сподручно, коли вы приступите к изучению японского наречия, — с неизменной вежливостью изрек Итиро, усаживаясь за стол, пока я прохаживался по комнате, с любопытством оглядывая новое пристанище. — Для сего к вам будет прикомандирована переводчица.

— Предпочел бы обойтись без женского общества, — отрезал я, даже не обернувшись.

Итиро в изумлении воззрился на меня.

— Вы… — начал было он, силясь выразить свое недоумение.

— Мы находимся в состоянии войны, — хладнокровно продолжил я, пресекая его нелепые попытки возразить. — На войне женщины делятся лишь на две категории: милосердные сестры, врачующие раны, да продажные девки, торгующие лаской. В первых, слава Богу, нужды не имею, а ко вторым питаю законное недоверие. Посему, дабы избежать кривотолков, предпочту, чтобы науку языка со мной постигал кто-то из ваших солдат.

Я в одночасье разрушил те сладостные грезы, что могли зародиться в голове этого почтенного японца.

— Увы, столь образованных специалистов в наших рядах не обретается, — поспешил он заверить, хотя в голосе его проскользнула нотка разочарования. — Но будьте покойны: с вами станет работать дама, учительница. Она не имеет ни малейшего отношения к врачеванию, равно как и к иным занятиям, кои вызвали столь суровое ваше порицание. Она — сведущий педагог, обучавшая русскому языку в институте. Сверх того, она будет посвящена в тайны нашего проекта, дабы помогать вам в разборе технической документации, коя, как вы понимаете, потребует весьма точного перевода.

— Что вы мелете? — я в недоумении покачал головой, скрестив руки на груди. — Плохо же вы, сударь, изучили мое послужное дело. Никакой я не инженер, и в науках не искушен. Я и школу-то едва одолел, а вы мне — документацию!

Итиро лишь усмехнулся, тонко и неприятно.

— И тем не менее, именно вы с таким искусством выводили из строя наши шагоходы. Или, быть может, вы дерзнете отрицать, что именно ваших рук дело — повреждение системы управления у «Бочки»? Кажется, вы тогда еще умыкнули мадам…

— Мало ли что кому кажется, — я равнодушно пожал плечами, не желая поддаваться на провокации. — Да и как, позвольте узнать, мое знание железа соотносится с зубрежкой ваших премудрых книг? Я ведь не слеп: прекрасно разумею, что чем глубже я погружусь в ваши тайны, тем вернее закроются за моей спиной ворота на родину.

— По окончании кампании вы будете с честью возвращены, согласно вашему предписанию, — вежливо, почти по-отечески улыбнулся Итиро. И в этой улыбке не было ни тени фальши — он истово верил в собственные слова.

Мой же горький опыт нашептывал совсем иное.

Я ценен лишь дотоле, пока от меня есть польза. Как только надобность во мне иссякнет, моя жизнь станет лишь досадной помехой. И сколь бы ни пыжилась Япония, изображая из себя просвещенную и цивилизованную державу, вряд ли она позволит мне унести секреты ее новейшего оружия за пределы сей земли. Да, быть может, меня даже «отпустят» — посадят в поезд, дадут подобие вольной. Но кто даст поруку, что в глухом лесу меня не подстережет лихой человек, решивший поживиться за счет возвращающегося с войны вахмистра? Или не случится роковая катастрофа, и бричка моя «случайно» не сорвется в пропасть?

Тут и к гадалке ходить не надобно: меня принудят унести все их тайны в сырую землю, и иного пути не предвидится. Я уже узнал слишком много, и цена моего любопытства — моя голова. Я — покойник, которому, волею судеб, суждено еще какое-то время походить по свету, но путь мой домой к Дворцовой площади, боюсь, заказан навсегда.

Глава 20

Смена пристанища, по правде сказать, почти не отразилась на моем житье-бытии. Кормили всё той же стряпней с общей кухни: рис да жареная рыба, перемежаемые салатами из овощей, залитых густыми, приторными соусами. Изредка жаловали сухари, лепешки да куски мяса, но от преобладающей рыбы меня уже начало воротить — в глотку не лезла. Удивительно, как эти люди, питаясь одной лишь морской гадостью, не обратились сами в чешую! Видно, потому они и щуплые, что в них жизни — кот наплакал.

Даже те двое солдатиков, что несли при мне караул, походили скорее на ожившие скелеты, нежели на воинов, несмотря на исправную пайку. Хлеба им почти не выдавали, потчуя рисовыми лепешками, вкусом напоминавшими обыкновенный школьный мел. От предложенных мною сухарей они, бывало, отказывались с вежливым поклоном, зато табачок брали охотно. С куревом же здесь перебоев не случалось: шкатулка в моем кабинете завсегда была полна, да и трубка моя не остывала.

Столь странное, почти барское попечение объяснялось двумя причинами. Первая — мои «представления». Будучи казаком, да к тому же изувеченным в боях — что само по себе внушало суеверный трепет местным зрителям сего «цивилизованного зверинца», — я был востребован в качестве наездника. На глазах у молодых казачат я демонстрировал, что с годами к человеку приходят не только хвори, но и мастерство. Там, где юнцы едва успевали рубануть лозу разок, я успевал полоснуть дважды, а то и трижды между меток, стоящих на ширину ладони. Вся хитрость была не в молодецкой удали, а в верном углу удара да в самой шашке, что пела в руке, рассекая воздух со свистом. Рубили мы всё, что попадалось под руку: веревки, ломти мяса, яблоки, картофель и даже залежалые арбузы, разлетавшиеся в брызги от одного касания клинка.