Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Через день меня, наконец, поманили на стрельбище к новому «чуду» техники. В помощь определили того самого караульного солдатика. Полноватый француз — один из инженеров Итиро — довольно похлопал по ящику, где лежали новенькие трубы, и ретировался в укрытие.

Я же, вскрыв укладку, только крякнул. Трубы вышли знатные: метровые, в пятнадцать сантиметров калибром, весом в добрый пуд каждая. Для меня — дело привычное, а вот для здешних «вояк» сие испытание будет не из легких. Тут, по всему видать, придется вводить в армейский обиход пудовые гири, коли они вздумают растить из солдат эдаких «бронебойщиков». Да и защитный кожаный скафандр весом в шесть килограммов оптимизма не внушал — в таком обмундировании разве что стоять на посту, а бегать — верная смерть от теплового удара.

Оттащив добро на рубеж, мы с солдатиком споро установили треногу. Паренек вертелся под ногами, с любопытством высматривая, как я укладываю трубу в пазы, но я, не желая брать грех на душу, велел ему отступить подальше. Я-то, чай, человек тертый, перенес всякое, а вот парнишку сжечь пороховым факелом было жалко.

Улегся я грамотно, под углом к оси орудия — так называемые «часы» на семь с половиной. То была моя личная наука: так и фронтальный выхлоп не достанет, и зажигательная струя из казенника не ожжет. Итиро же, маньяк инженерный, все твердил, будто бронебойщик обязан жаться к земле, аки червь. По мне же, с таких «игрушек» сподручнее работать из засады, где можно заранее приготовить окопчик, да вывести выхлоп в сторону, чтоб не получить отдачу газами в спину.

Установив трубу, я обнаружил вместо привычной клавиши иное приспособление: колечко со шнурком, ловко схороненное под накладкой. Прицелившись в иззубренную, многострадальную бронепластину, я с силой дернул кольцо. Грохот воспоследовал такой, что в голове загудело, а под кожаной маской лицо в одночасье обдало жаром — словно распахнул заслонку истопленной печи, и в очи пахнуло пламенем. Едкий пороховой смрад продрал горло, заставив меня закашляться.

— Получилось! — восторженный визг Итиро, казалось, перекрыл даже эхо выстрела. — Есть пробитие! Полное разрушение! Давай еще! Тащите следующий лист!

Пока суетливые подручные конструктора меняли мишень, я, не теряя времени, отшвырнул пустую «трубу» в сторону и сноровисто закрепил вторую. Тревога колючей иглой вонзилась в сердце: японцы, сами того не ведая, нащупали верный путь к созданию оружия массового, мобильного, куда более спорого, нежели громоздкая ствольная артиллерия на лафетах. Пусть пока снаряд едва преодолевает сотню метров и летит по прямой, по статичной цели — но ведь это лишь начало. Окажись такая «игрушка» в руках толкового бойца, он и по движущейся машине приложится с упреждением, не хуже заправского артиллериста.

Правда, была одна отрада: интуиция и сноровка. Я-то настрелялся с этих «дудок» до тошноты, научился чувствовать полет болванки нутром, а рядовому пехотинцу, коли выдадут ему сие чудо, потребуется уйма времени на пристрелку. За это время, даю голову на отсечение, подобные диковины окажутся в руках наших полковых инженеров. А те, будучи людьми смекалистыми, мигом соберут русский ответ, да такой, что японцам мало не покажется.

Второй выстрел вышел столь же удачным, как и первый. Снаряд, прочертив воздух на сотню метров, прошил броню насквозь, осыпав пригорок за мишенью градом раскаленных осколков. Стало быть, сей инструмент был заточен под вышибание экипажа — расчет на то, чтобы бронебойным жалом выжечь внутренности машины, коли снаряд пробьет обшивку. И логика в том была: шагоходов нынче по пальцам пересчитать, и враг бережет их пуще глаза, пуская в ход лишь тогда, когда победа, казалось бы, в кармане. Но теперь, с такой «артиллерией» в руках пехоты, даже самый бронированный «шагун» превращался в ловушку для собственного экипажа.

Я поднялся, отряхивая мундир от пороховой гари, и бросил быстрый взгляд на Итиро. Он сиял, словно именинник, не подозревая, что вместе с пробитым листом он пробивает брешь в собственной безопасности, ибо рано или поздно сей секрет станет достоянием всего света, и цена войны возрастет многократно.

— Могу вас поздравить, вахмистр, или, быть может, уместнее величать вас «рикугун тюи»? — проговорил Итиро, прищурившись с той елейной улыбкой, от которой у меня всякий раз зубы ныли. Он вновь намекал на мое вступление в ряды императорской армии, предлагая эполеты, звонкую монету и почет, коего я, по его разумению, был достоин.

Сколько раз он пытался перекупить мою честь, предлагая сменить присягу на чечевичную похлебку предателя! Я же хранил молчание, словно скала, о которую разбиваются волны: после двадцати лет службы верой и правдой Господу и Государю рядиться в мундир противника казалось мне делом настолько низким, что и обсуждать было нечего. К тому же, новости с фронтов, долетавшие до нас, сулили перемены: январь сменился февралем, отгрохотал Мукден, оставив по себе лишь горечь поражения, и к середине марта наши части, теснимые неприятелем, с боями отходили на север. Я знал: на полях брани «Скоморохи» наши теперь схлестывались уже не с «Бочками», кои японцы пожгли за зиму, а с заморскими чудищами — французскими да английскими машинами.

— Что ж, господин Итиро, вы получили, чего алкали, — промолвил я, стараясь сохранять полное безразличие, в то время как внутри меня зрел план: рывок к часовому, перехват винтовки, удар в кадык — и бежать, куда глаза глядят. Лишь одно держало: я был слеп в этом краю, не ведая ни троп, ни убежищ.

Итиро, словно прочитав мои мысли, усмехнулся: — Намекаете, что пора вам восвояси? Что ж… Вы правы. Мы достигли того, к чему стремились. И, согласно вашему предписанию, как только эскулап подпишет бумагу о вашем полном исцелении, вы будете направлены в Санкт-Петербург.

— Я чувствую себя вполне здоровым, — отозвался я, подозрительно оглядываясь. — Но, полагаю, вы со мной не согласны?

Внутри все сжалось в тугую пружину. «Отпустят», — говорили они. Но я понимал: в мире большой политики и тайных разработок такие, как я, не доезжают до вокзалов. Либо их «случайно» убирают в пути, либо они вдруг заболевают скоротечной чахоткой, едва завидев огни родного города.

— Вы рассуждаете здраво, — улыбка японца стала столь елейной, что от неё за версту разило фальшью. — По мнению нашего эскулапа, ваше состояние всё ещё внушает опасения. И хотя мы достигли успеха, работы — непочатый край. Нужно довести до ума и сам прототип, и ручной вариант. Так что, «рикугун тюи», располагайтесь поудобнее. В гостях вы у нас задержитесь надолго.

— Вот же… — хотел было я выплеснуть всё, что накипело на душе, но вовремя прикусил язык. Не доставит он мне такого удовольствия — видеть моё смятение. В сохранении ледяного спокойствия была моя единственная защита, и, судя по всему, это хладнокровие бесило его не на шутку. Настолько, что спустя четыре дня, на общем построении всего лагеря, он вдруг решил разыграть комедию, вознамерившись прилюдно приколоть мне на грудь орден Восходящего солнца восьмой степени.

Как только его пальцы потянулись к моему мундиру, во мне что-то оборвалось. Слишком долго я терпел этот фарс. Не давая ему опомниться, я с размаху приложил его по лицу, так что челюсть хрустнула под моим кулаком.

Тотчас на плацу поднялся невообразимый гвалт. С десяток солдатиков бросились на выручку своему «светилу», но я был уже в ударе. Злость, копившаяся месяцами, превратила меня в берсерка. Эти щуплые парнишки против моей тренированной туши были что щенки против волкодава: один полёт в пыль, другой — об угол постройки, третий — в нокауте после точного удара в печень. За секунды я вырвал у них винтовки, превратив карабин в увесистую дубину.

Остальные успели взять меня в кольцо. Десятки стволов упёрлись в мою грудь. Я же, не раздумывая, прижал приклад отбитого карабина к груди Итиро. Он стоял, вытирая кровь из разбитого рта, и ухмылялся, глядя на меня с таким вызовом, будто ждал, что я сейчас нажму на спуск.

Глава 21

Закономерный финал. Обезоружили, приложили по ребрам, да и препроводили в карцер. Рацион — сухари да вода; и не вдосталь, чтобы насытиться, и не столь скудно, чтобы дух испустить. Помещение зябкое, то ли погреб, то ли острожная каморка. Вволокли сюда, почитай, под белы рученьки, в одной лишь рубахе да портах. Сапоги содрали, сюртук отобрали. Холод, сырость, в воздухе смрад. Вместо койки бросили доску, прикрыв оную мешками с песком для пущей жесткости. По нужде — ведро в углу. Водицу подают в кружке: трижды на день. Сухари в миске. Раз в двое суток учиняют экзекуцию: выведут к стене, разденут донага да окатывают теплой водой.