– Двигаемся дальше, – подвёл итог дискуссии начальник экспедиции.
Сделали ещё два десятка прыжков, ориентируясь по кольцам тёмной материи, разделённым расстоянием ровно в один миллиард световых лет. Хотя видел эти кольца только Вестник, использующий свои «божественные» возможности.
Впрочем, Ивана физические аспекты «темновидения» не волновали. Он больше переживал за настроение Елизаветы, но и она не выказывала страха, уверовав в кондиции «машины судного дня», выдержавшей сто пятьдесят миллиардов лет одиночества. Да и присутствие подготовленных к экстремальным ситуациям коллег, готовых до конца сражаться за жизнь, успокаивало. На борту «вселенолёта» находилась ещё одна женщина из команды Вересова, и данное обстоятельство также успокаивало не меньше.
Сто двадцать третий прыжок вынес «вселенолёт» из мрака в «белую метель». Со всех сторон его окружала сияющая бездна, будто космолёт попал в ядро галактики или в недра звезды.
– Температура среды – сто миллиардов градусов! – доложил Копун пассажирам. – Давление десять в одиннадцатой!
– Что происходит?! – повысил голос Вересов.
– Анализирую.
– Я знаю! – быстро проговорил Ядогава. – Мы прошли около двух сотен миллиардов световых лет и догнали ударную волну фазовой перестройки вакуума. По сути, это первичная волна Большого взрыва, породившего нашу Вселенную! В этом слое наш привычный вакуум сменяется ложным.
– Ничего себе! – пробормотал Мишин. – Не пора ли возвращаться назад, командир?
– Чем нам грозит эта волна? – осведомился Вересов. – Нас не раздавит? Или что там ещё может произойти? Мы не растаем, как кусок сахара в кипятке?
– Анализирую.
– Иван?
– Копун думает, – не сразу отреагировал на вопрос Ломакин. – Вакуум изменился… трудно ориентироваться.
– Ядогава-сан?
– Мы вошли в пограничный слой Вселенной, – сказал ксенолог, откашлявшись. – Наш привычный вакуум сменяется ложным, который раздирается вечной инфляцией…
– Вы это уже говорили. Вывод? Что нас ждёт впереди?
– Если следовать логике теории Мультиверса…
– Без теоретических отступлений, пожалуйста.
– Прошу прощения, без теории не смогу. Ударная волна расширения пузыря нашей Вселенной страшна, слов нет, но её скорость намного меньше скорости базового инфляционного расширения, бушующего в Большой Вселенной, содержащей бесконечное количество таких космических пузырей, как наш. Мы подошли к настоящей границе нашего пузыря, хотя она и не является твёрдой стеной, а представляет собой процесс перехода из слоя с «родным ускоренным расширением» в слой базового сверхбыстрого расширения.
– Хорошо, я понял, и что?
– Если мы пойдём дальше, выйдем из пограничного слоя в ложный вакуум с отрицательным давлением и… безумно быстрое расширение нас погубит. Распадутся все виды полей, разорвутся молекулярные связи материальных объектов, потом атомы, элементарные частицы – протоны и нейтроны, затем кварки…
– Ужас! – прошептала одна из женщин; Ивану показалось, что это Елизавета, и он тихо передал ей по персональной линии:
– Не бойся, Копун этого не допустит.
– Есть и ещё одна опасность, – добавил Ядогава. – Возможно, выход космолёта в «ложный вакуум» родит флюктуацию, которая взорвётся и породит другую Метавселенную. Как это произошло с нашей Вселенной.
– То есть нашу Вселенную тоже породил чей-то космолёт? – скептически осведомился Мишин.
– Флюктуация может родиться по любой причине, в том числе и от вторжения элементарной частицы. Сон Вани-куна, кстати, очень напоминает описанный мной вариант.
– Это реально? – спросил Вересов.
– Теоретически, – ответил Ядогава, подумав. – Если верить постулатам теории.
– А если не верить?
– Ну-у… не знаю, Даль-сан… спросите лучше у нашего осведомлённого друга.
– Копун?
«Я не космолог, – услышал Иван мыслеголос Вестника, – к сожалению. У меня нет никаких данных о будущем Вселенной. Я всего лишь функционально ориентированный искусственный организм».
«А у Мертвеца нет записей? Может, Предтечи летали за пределы Вселенной?»
«Чтобы проверить, мне нужно время».
«Начинай, вдруг найдёшь что интересное?»
«Попытаюсь».
– Копун, что молчишь как рыба об лёд? – повторил вопрос Вересов.
– Он изучает материалы Мертвеца, – торопливо проговорил Иван. – Пока что у нас есть только один неопровержимый факт: мы прошли последнее сгущение тёмной материи. Впереди ничего не видно.
– Говорю же, надо поворачивать, – сказал Мишин. – Ничего и никого мы не найдём.
– Но толкиновцы и их предки зачем-то ломилась к границе Вселенной? – заговорил Роман Лапиков, самый тихий боец группы Вересова.
– Теперь уже не у кого спрашивать, какова была их цель. Какой смысл бежать сломя голову за границу, если неизвестно, что тебя там ждёт?
– Пессимист ты, Слава, – фыркнула Марфа.
– Возражаю, я не пессимист, я реалист. Помните, лет сто назад возникла поговорка: оптимист изучает русский язык, пессимист – английский, а реалист – китайский? И кто оказался прав? Китайцы практически правят миром.
Сидевшие каждый в своём защитном модуле космолётчики засмеялись.
– Не знал, что и ты националист, Слава, – сказала, давясь от смеха, Марфа.
– Ничего я не националист, – мрачно возразил Мишин. – Хотя за Русь-матушку пасть порву! Самые известные на всю планету нацисты, как известно, укры. Они и столетие после Майдана готовы резать и жечь кого угодно, кто станет на их пути.
– Чем тебя достали укры?
– Я же говорю – он не выспался, – произнёс Лапиков.
– Отдыхаем, – сказал Вересов. – Можно на полчаса отлучиться, попить кофе или селенго.
– Даль-сан, разрешите, я присоединюсь к нашему другу Копуну? – спросил Ядогава.
– Не возражаю.
Ложементы раскрылись, кроме кресла ксенолога, выпуская седоков.
Иван подошёл к Елизавете.
– Идём пить кофе? У меня в горле пересохло.
– Нет, я к себе, – отказалась женщина, – приведу себя в порядок.
– Ты и так в порядке, – не понял он ответа.
Она улыбнулась.
– Это другой порядок, женский, мужчине он недоступен. Иди со всеми, я подойду.
Собрались в кают-компании, включили кофемашину.
Лапиков вывесил на видеостены помещения пейзаж с горами и красивым каньоном, повеяло земными запахами, усилившими ностальгию по земной природе.
Притихли, берясь за чашки и разглядывая каньон.
Вересов извинился, вышел, но вскоре вернулся.
Заговорили о том, кто в каких переделках побывал до полёта на борту «Дерзкого».
Ивану было о чём рассказать, но он молчал, потягивая вкусный напиток. Рассеянно думал о том, куда полетит с Елизаветой после возвращения, думал о Копуне, о залежах информации Мертвеца, требующих огромной работы по её изучению, о том, что их ждёт. Мысли текли вялые, ленивые, словно он ещё не совсем проснулся, но это не беспокоило, как не волновало и то, какое решение примет Вересов. Он даже испугался, обнаружив, что клюёт носом, потом вспомнил о бессонной ночи (в отличие от хорошо выспавшегося Мишина, проводившего большую часть свободного времени на койке) и успокоился.
Пришла Елизавета, ни капли не изменившаяся, подсела к Марфе, и они, как обычно, тихо заговорили.
Мужчины, наоборот, замолчали, потеряв интерес к общению.
Вересов глянул на коммуникатор.
– Ну что, господа разведчики, пора по местам.
И в это время в кают-компанию буквально ворвался Ядогава Хироси.
– Даль-сан!
Мужчины дружно встали.
– Что?! – шевельнул железными губами Вересов.
– Мы с Копуном выяснили…
– Что вы выяснили?
– Слава-сан спрашивал, каков был смысл предкам создателей Вестника, да и Предтечам, бежать за границу Вселенной. Смысл был!
Вересов указал на стул.
– Присаживайтесь, Ядогава-сан. Кофе будете?
– Буду. – Ксенолог рухнул на стул.
Переглянувшиеся космолётчики сели на свои места. Иван передал Ядогаве чашку россиано.
«Копун, что вы там нарыли, из-за чего твой партнёр так возбудился?»
