Опять мы мучительно и долго отползаем назад. Я время от времени подношу бинокль к глазам и смотрю на дом, но он бесстрастно смотрит на меня черными квадратами открытых окон, и не показывает, что скрывается за ними. В нас никто не стреляет, и это хороший знак.
Когда мы добрались до того места, где вошли в виноградник, дом был уже надежно закрыт от нас деревьями. Я повернулся к Штефану:
— Придется идти сверху, через тот лес. Отсюда будет сложно.
— Не нравится мне эта идея…
— Если есть другая, то я готов ее выслушать.
— По низу пойти… Там вообще негде прятаться, сплошное поле… И мы будем ниже всех домов, а значит, как на ладони. — начал размышлять вслух Штефан. — С этой стороны может и можно пробовать, но ночью, и то, если повезет.
— А если не повезет, но нас ждет перестрелка ночью у бандитов дома, где мы ни черта не знаем. — вклинился в его размышления я, уже думавший об этой версии.
— Верно. Ну, значит, только сверху и остается. Но мне это все равно не нравится.
— Как и мне. Уж очень удобное направление. И его должны прямо очень внимательно пасти. Сделаем так — пойдем очень тихо, максимально осторожно. Если увидим, что дело сложное, то отступаем, и ждем ночи. Придумаем что-нибудь.
— Сколько у нас до новой волны?
— Около пяти часов. — сказал я, глянув на свои часы.
— Пошли. — вздохнул Штефан. — Я отсюда без ответов все равно не уйду. Заткнем эту установку, и домой.
— Прям мои мысли высказал. — ответил я с оптимизмом, которого не ощущал.
В одном Штефан был точно прав — все варианты подхода к Профети мне не нравились. Но приходилось из всех зол выбирать «лучшее»…
«Завтра Михаэль уезжает. Где-то далеко на севере планируют открыть новую базу, и Михаэля туда отправляют вместе с отрядом солдат. Для чего? Почему нас разделили? Я пошел с этим вопросом к Шефу, но ответа не получил, меня просто выставили за дверь. Если не считать ответом фразу 'так надо», конечно. Неужели он не понимает, что без Михаэля шансов что-то сделать у меня намного меньше? Пусть мы разные, и часто спорим, но все же цель у нас одна. Не понимаю… Завтра стартую испытания с постепенно увеличивающейся мощностью. Другого выхода я не вижу. Вместо Михаэля мне выделили какого-то солдата, который «должен будет мне помогать». Я сначала не понял — как человек, который даже читать может с трудом, будет мне помогать? Потом понял — он за мной приглядывает…
Зачем нас разделили все же? У Михаэля там не будет установки… И зачем вообще ученый в отряде бойцов, на новой базе? Значит ли это, что кого-то из нас будут… ликвидировать? Даже писать это слово в своем дневнике противно. Нет, зачем я вру — не противно, а страшно. До усрачки страшно. Мне нужен хоть какой-то результат. Хоть что-то. Мощность надо увеличивать. Мне кажется, в ней ответ.
Сдвиги, которые можно хоть притянуто назвать позитивными, получаются примерно у пяти процентов экземпляров. Это много? Мало? Достаточно, чтобы я работал дальше? Боже, как я устал бояться. Кажется, что все уже решено. Даже если это и не так, то я себя уже, кажется, в этом убедил. Сегодня убывает конвой на север, искать согласных примкнуть к нам поселенцев. Я решил — мои ценные вещи, мой дневник, мои научные записи, все поедет туда, с конвоем. У меня есть один знакомый в Сиене, он все сохранит. Так что, это последняя запись в этом дневнике. И я пытаюсь себя убедить, что заведу себе новый… Пока что, правда, я не верю сам себе…'
Пока мы поднимались выше по склону, мы заметили еще одного привязанного зараженного. Этот дергался, пытался вырваться. Нас он не видел, просто еще не смирился со своей участью. Мы его обошли, и со всеми предосторожностями вышли на финальный бросок. Теперь нам оставалось только спуститься по склону несколько сот метров. Если получится, то мы победили.
Я никогда в жизни не слышал хруст костей. Человеческих костей. И лучше бы и дальше не слышал, если честно…
Когда мы проходили между двумя здоровыми валунами, Штефан наступил в капкан. Настоящий, большой капкан, как в кино показывали. Капкан лязгнул громко и хищно, ломая Штефану лодыжку, и заставляя его заорать на весь лес. Я на секунду остолбенел, и лишь потом кинулся к Штефану. Капкан был полметра в диаметре, раскрыть его руками не было ни одного шанса. Я не знал, как помочь Штефану, и почувствовал, как паника наполняет меня. Красный сигнал в голове вспыхнул, показывая опасность с трех сторон одновременно. Я облокотился спиной на валун, и вскинул автомат, пытаясь не слышать захлебывающийся крик напарника.
Первый выбежавший на нас зараженный как-то неуверенно остановился, увидев не только попавшего в капкан, но и меня, и тут же получил короткую очередь в грудь. Зато двое других меня как будто не заметили, рванув практически из-за камня, за которым я сидел, прямо на Штефана. Одного я срезал в спину, другой успел прыгнуть на свою цель. Штефан, превращая крик боли в какой-то звериный рев, поднял свой автомат, и высадил в психа почти всю обойму, наверное от злости. Когда зараженный упал, я заметил на его щиколотке веревку, метра полтора длиной. Это тот наш «знакомый» отвязался? Или другой? Какие-то идиотские мысли шли параллельно со стрельбой, совершенно ей не мешая…
Я выстрелил в еще одного зараженного, попал, но не убил — он проворно вскочил на ноги, чтобы получить пулю от рычащего Штефана. Я выкинул обойму из автомата, и как-то отстраненно подумал «а может, отобьемся?». Вместе со вставленной в автомат новой обоймой в голову защелкнулась следующая мысль: «И что, если отобьемся? Бандиты вот-вот будут тут, если только от страха не убежали… И как мне снять капкан?». Я выстрелил еще в чащу, просто реагируя на движение, и неожиданно услышал, как пули защелкали по тому валуну, в который я вжался. Ого, а вот и артиллерия. Я подобрался, решив переместиться поближе к раненому, и тут же кто-то выключил свет в моих глазах, со всей дури долбанув меня чем-то сзади, по моей многострадальной голове.
Часть третья - Жертвы и разрушения есть
Глава 1
Я лежал на полу, лицом на полу, и чувствовал себя плохим боксером. Нет, не так — я чувствовал себя отвратительным боксером. Хороших, наверное, так часто в нокаут не отправляют. Черт, как они встают с пола после нокдаунов? У меня сейчас нет сил даже на то, чтобы приподнять голову. Сама мысль о движении мне противна. А еще и эта тошнота… Я прислушался — ничего не слышу. Попытался открыть глаза, и не смог. Однако, щекой я явственно ощущал шершавый и очень холодный пол. Вроде бы бетонный.
Я все же попытался шевельнуть рукой, и меня тут же вырвало, практически себе же под нос. Я дернулся от теплой вонючей рвотной массы, натекающей мне на лицо, и умудрился сдвинуться слегка назад, повернувшись на бок. Один глаз увидел свет, неясный и нечеткий. Рука безвольно упала в остывающую неаппетитную лужу подо мной. Боже, я хочу опять потерять сознание…
То ли я действительно вырубился, то ли просто провалился куда-то глубоко в мысли, но через какое-то время я смог открыть глаза, причем сразу оба. Мне, правда, потребовалось время, чтобы зрение сфокусировалось. Сфокусировалось оно на решетке. Причем решетка была не тюремная, а такая, как с забора частного дома. Но железные, перекрещивающиеся декоративными ромбиками прутья, были при этом всё равно толще моего пальца. Я осторожно подвигал ногами — не связаны вроде. Попытался опереться руками об пол, попал в холодную лужу собственной рвоты, отдернул руку брезгливо, постаравшись вытереть ее о штаны. Собравшись с силами, я пополз на боку назад, прочь от решетки передо мной, пока не уперся спиной в холодную бетонную стену. Когда я смог хоть немного сесть у стены, то мне пришлось на несколько минут закрыть глаза, чтобы унять бешено кружащуюся голову, и постараться отогнать очередной приступ тошноты.
Быстрый осмотр помещения показал мне, что я сижу в совсем маленькой, примерно два на три метра, комнате, совершенно серой — серые бетонные стены, серый потолок, серый пол. Пол сделан как в современных душевых, с уклоном в центр комнаты, где была дыра сантиметров пять в диаметре. Туда как раз лениво стекало то, что вышло недавно из моего рта. Света в комнате не было, свет проникал через решетку-дверь из ярко освещенного коридора несколько метров шириной. Напротив моей камеры была явно такая же, где даже вроде кто-то неподвижно лежал. Я попытался рассмотреть, кто это, надеясь увидеть Штефана, но не смог ничего толком разобрать.
