— Смешно, — Лосьев не удержался и поцокал, глядя, как американские колонны только в десяти километрах от нас начинают разбиваться на более мелкие отряды. Причем более мелкие в их случае — это не пятерки, как у нас, а полноценные роты на все две сотни человек. — Неужели они не понимают, что мы уже можем их накрыть? Даже не поротно, а целые полки заставили бы кровью умыться.
— Испанцы же на Кубе не накрыли, — выступил в защиту американцев Брюммер. Несмотря на важную роль артиллерии в будущем сражении, я предпочел оставить его при штабе. На месте и так справятся, а сам Ганс Генрих пусть снова вспоминает, как командовать не отдельными батареями, а артиллерийскими дивизионами, в которые мы собрали все наши орудия.
— Испанцы проигрывали в дальности, не сумели собрать свои пушки в кулак, потеряли большую часть орудий в бесполезных перестрелках, — напомнил Лосьев.
— Да уж, мы такими глупостями точно заниматься не будем, — кивнул Брюммер и бросил на меня быстрый взгляд.
— Пока огонь не открывать, — я покачал головой.
Наша цель сейчас — не попить американцам крови, даже не заставить их отступить. А то этот обмен укусами мог бы продолжаться месяцами, а мне нужно время и люди, чтобы закрепиться на взятых территориях. Поэтому я привел сюда большую часть наших сил, чтобы показательно, быстро и без лишних потерь разбить тех, кого притащил с собой Шафтер. И для этого нужно было дать им подтянуться как можно ближе к нашим позициям.
— А они открыли… — прокомментировал первый грохот орудий Брюммер и улыбнулся.
Да, американцы подтянули свои орудия сначала на севере, рядом с железной дорогой, потом уже на нашем фланге и принялись закидывать снарядами первые линии наших полевых позиций. Естественно, там сейчас пусто — для этого боя люди на передовой нам просто не понадобятся. А пушки под красно-бело-синими флагами тем временем продолжали грохотать, перекапывая пустые укрепления. Все больше и больше, по мере того как американские тылы подбирались все ближе, подвозя новые орудия и припасы.
— Ждем? — спросил Брюммер еще раз в обед.
— Ждем.
— Ждем? — повторил он уже под вечер.
— Ждем, — снова ответил я.
По предварительным подсчетам, за этот день наши враги выпустили около 20 тысяч снарядов. Стреляли из всего, что могло стрелять, и так быстро, как только могли себе позволить. Учитывая, что контрбатарейной борьбы мы не вели, расход шел очень и очень бодро, даже с учетом того, что часть орудий, прибывших самыми последними, в итоге могли сделать всего по паре выстрелов.
— Кто первым подсчитает, сколько денег американцы угрохали на этот фейерверк, получит возможность выбрать чай на сегодняшний вечер, — предложил я.
Вообще, расслабляться на войне дело не очень хорошее. Но мы же все равно будем подбивать итоги дня, все равно будет уже привычный по Маньчжурии самовар с чаем. Так почему бы не добавить немного живости, а то зажатые и перенервничавшие офицеры — это другая сторона той же самой медали «За грядущие проблемы». Во всем нужно держать баланс…
— Две трети выстрелов из 3-дюймовок, — тут же затараторил Огинский.
— Треть из тяжелых пушек, — Брюммер. — Шесть, восемь и даже двенадцать дюймов.
— Для первых снаряды до нашего вторжения шли по 2–4 доллара, сейчас уже по 6, — прикинул Лосьев.
— Считаем по ценам, которые им придется потратить для восполнения, — подсказал я.
— Тяжелые снаряды в среднем шли по 10–15 долларов.
— Сейчас по двадцать два!
— Двести тридцать две тысячи долларов! — первым правильный ответ выпалил Чернов, который не тратил время на разговоры, а сразу же принялся черкать расчеты на лежащем перед ним черновике последнего доклада.
— А в рублях это сколько? — заинтересовался Брюммер. — Какой сейчас курс?
— И рубль, и доллар привязаны к золоту, — ответил я сам. — Рубль — 0,77 грамма, доллар — 1,5 грамма. Так что в среднем всегда можно считать, что 2 рубля — это доллар, по крайней мере пока кое-кто не решит отказаться от золотого стандарта.
— Значит, сегодня американцы потратили почти полмиллиона рублей? — присвистнул Брюммер. — И это не считая затрат на дорогу, обмундирование, питание, жалованье, в конце концов.
— Ага, а еще обычных пуль и выбывших пушек, — добавил Огинский. — Четыре — это только те, что громко взорвались. А сколько еще тихо приказали долго жить? Ганс, вы вот сколько раз регламенты переписывали — когда и каким образом нужно обслуживать пушки с учетом нового темпа использования?
— Да после каждого боя и переписывали почти, — пожал плечами Брюммер, потом попытался вспомнить, что у них было в самом начале, и невольно присвистнул. — Знаете, а мне кажется, что всего четыре взрыва — это американцы еще легко отделались.
С той стороны, видимо, тоже умели считать и делать какие-то выводы, поэтому на следующее утро приняли самое простое и самое неправильное — для них — решение. Принялись меньше стрелять и отправили вперед пехоту. Уже в районе семи утра первые роты в новенькой зелено-оливковой форме двинулись вперед. Сначала шагом, потом перебежками они начали накапливать силы примерно в двух километрах от первой линии наших укреплений.
— И мы когда-то так же воевали? — тихо спросил Лосьев, наблюдая за происходящим с новой наблюдательной позиции. Нас никто не заметил вчера, но штабу не положено стоять на одном месте. Точно не так близко к врагу, насколько бы сильнее его ты себя ни считал.
— Тоже, — кивнул я. — И мы, и японцы. Видел это на Ялу, под Дашичао и даже у Ляояна. Сначала 2 километра, потом артиллерийская поддержка, новый рывок, накопление сил уже совсем рядом с врагом — обычно на двухстах метрах. А потом — в ближний бой.
— Неужели, — Лосьев сглотнул, — даже на пулеметы, на мины, на колючую проволоку? Если артиллерию еще можно подавить, но вот с ними никогда не угадаешь.
— К счастью, пулеметов тогда было еще мало. Мины тоже почти не использовали. Проволока и вовсе была без колючек, и ее если вешали, то буквально пару сотен метров. Так что смысл в таких рывках на самом деле был. Можно было добежать, можно было сломить врага…
— Можно… было! — повторил за мной Лосьев.
В этот самый момент пушки замолчали, и в резко ударившей по ушам тишине раздались крики суровых американских сержантов.
— Чардж! Чардж! Чардж!
Да, время более привычного и простого «Ху-а!» еще не пришло, так что солдат гнали долгим и гораздо менее бодрящим «в атаку». Тем не менее, тысячи пехотинцев по всей линии фронта от железной дороги до берегов Траки вскочили на ноги и бросились вперед. На юге в обход наших позиций была также отправлена кавалерия — вышло почти синхронно, и в теории могло бы оказаться даже опасно, не будь мы готовы.
— Сейчас… — тихо сказал Лосьев, и первый американский солдат рухнул на землю, наступив на закопанную у него на пути мину.
Еще человек пять, посеченные осколками, покатились рядом с ним. А потом все новые и новые взрывы начали распространяться во все стороны, как по цепочке. Наши же позиции продолжали молчать. Не стреляли винтовки, не била артиллерия — издалека над Рино было видно только несколько аэростатов. И тишина.
Интересно, что сейчас творится в американской армии?
* * *
Бригадный генерал Уильям Руфус Шафтер задумчиво кусал губу. У него с самого начала были вопросы, почему президент Рузвельт доверил задачу освободить Сан-Франциско именно ему. Тому, кого он всегда называл храбрым, но немного неуклюжим командиром. И вот новости из столицы расставили все по своим местам.
Настоящий любимчик президента капитан Джон Джозеф Першинг получил генерала, перепрыгнув через три звания и восемь сотен претендентов, что стояли выше него в очереди. Также в столицу прибыл Дуглас Макартур, сын генерала Артура Макартура, вхожего в Белый дом, и этот юный вундеркинд, по слухам, был одним из наблюдателей на войне русских с японцами. Тех самых, что сейчас захватили у Северо-Американских Штатов почти всю Калифорнию.
