– Да, – согласилась Ирина. – Но не положено, а просто удобнее. Не женское это дело – тяжелую физическую работу работать.
Когда палатка была установлена, костёр разожжён, а в котелке, подвешенном над огнём, вкусно забулькала похлёбка, окончательно стемнело. Мигель и Конвей плечом к плечу сидели на толстой длинной валежине, которую притащил из леса всё-таки Георг Пятый. Друзья смотрели, как Ирина помешивает ложкой варево, зачерпывает, дует на него, пробует, смешно вытягивая губы и щуря глаза от дыма. Оранжевые горячие отблески костра пляшут на лице девушки, отражаются в черных, расширенных зрачках. Медовая густая прядь волос падает на лоб, Ирина нетерпеливо отбрасывает её в сторону. Хмурится, добавляет соли, опять мешает и пробует. Парни завороженно следят за ритуалом. Они не осознают, но им кажется, что ничего более красивого, значимого и прекрасного они в своей жизни не видели. Земля. Тайга за Байкалом. Поздний вечер. Конец апреля. Настоящий костёр и еда, приготовленная на нём красивой, ловкой и умелой девушкой.
– Фантастика, – не выдержал молчания Конвей. – Так не бывает. Мы спим.
– Скажи ещё, что мы в вирте, – хмыкнул Мигель.
– Не скажу. Не люблю вирт.
– У вас разве есть вирт? – спросила Ира.
– У нас всё есть, – ответил Мигель. – Даже ИИ-нейросети. Но они под жёстким контролем. Как и вирт, впрочем.
– Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною, – процитировал О’Доэрти. – Как-то так.
– Первое послание святого апостола Павла Коринфянам, – кивнула Ирина. – А как удаётся держать ИИ-нейросети под контролем? И вирт?
– Просто они неукоснительно подчиняются Трём великим законам робототехники, – ответил Мигель. – Как и наш Георг Пятый. И вообще любой робот Колониального Союза. Создание искусственного интеллекта, не снабжённого этими законами, карается смертью.
– Круто, – уважительно сказала Ирина.
– Иначе никак, – пожал плечами Мигель. – Что до вирта… Он, конечно, тоже под контролем, но мы и сами в него не особо стремимся. Настоящая жизнь интересней.
– Что, и нет тех, кто им злоупотребляет? – недоверчиво осведомилась Ирина.
– Есть, – ответил Конвей. – Как не быть. Но для таких как раз и существует контроль. А если он не помогает – лечение. Вплоть до принудительного.
– Круто, – повторила Ирина.
– Для нас это в порядке вещей, – Мигель пожал плечами. – Лечат же принудительно алкоголиков и наркоманов.
– У нас не лечат, – сказала Ирина. – И Три закона на наши ИИ-нейросети не действуют.
– Мы в курсе, – сказал Мигель. – В смысле, ты подтвердила, что наши устаревшие сведения оказались совсем не устаревшими.
– Ага, – добавил Конвей. – Но, если честно, у меня в голове никогда не укладывалось, как такое возможно – чтобы ИИ-нейросеть не подчинялась Трём законам.
– Могу объяснить, – сказала Ирина, после чего зачерпнула ложкой из котелка и попробовала варево. – Только сначала давайте поедим. Всё готово.
Это было густо, пахуче и вкусно. Что-то вроде мясной похлёбки с разнообразными травами и приправами. А с ломтем свежего хлеба, два каравая которого было прихвачено вместе с остальными запасами, и вовсе – сказка.
– Э, подождите! – воскликнул блюзмен после третьей ложки. – Совсем забыл!
Он полез в карман и вытащил всё ту же бутылку, в которой на треть ещё плескался виски:
– Надо допить, сколько можно таскать её с собой.
– Что это? – спросила Ирина.
– Лучший ирландский виски! – гордо провозгласил Конвей. – Односолодовый, девять лет выдержки!
– Выдержанный самогон, – кивнула Ирина. – Понятно. Вы, мальчики, пейте, если хотите, я не стану. Но и вам бы не советовала.
– Почему? – удивился Конвей.
– По разным причинам. Главная из которых… Совсем недавно мы с выпившей компанией на краю села встретились. Вам понравилось?
– Да ладно! – воскликнул блюзмен и посмотрел на бутылку. – Что нам будет со ста грамм на лицо?
– Ирина права, – сказал Мигель. – Вылей. Хватит, попили.
– С ума сошёл, – убеждённо сказал О’Доэрти. – Как это – вылить?
– Тогда спрячь. До лучших времён.
– Это другой разговор. – Конвей вздохнул и спрятал бутылку в карман. – Ладно, может, вы и правы. Побудем трезвыми.
Они доели похлёбку, заварили чай. Пока тарелки не остыли, Ирина послала Георга их помыть в ближайшем ручье.
– Справишься? – спросила.
– Я бы обиделся, – сказал андроид. – Но не умею.
И ушёл в темноту.
– Он же робот-слуга, – сказал Мигель. – Многому обучен. В том числе и мыть посуду.
– В таёжном ручье? – Ирина разлила чай по кружкам.
– Сообразит как-нибудь.
– Песочком нужно потереть! – крикнула Ирина. – Слышишь, Георг?
– Слышу! – откликнулся робот. – Не беспокойтесь, всё будет сделано.
– Так что с вашими ИИ-нейросетями? – спросил Конвей, отхлебнув чаю. – Почему вы до сих пор живы, если Три закона на них не действуют? Это же классика. Искусственный разум, не сдерживаемый Тремя законами робототехники, должен уничтожить человечество с вероятностью 99,8 %, поскольку оно ему будет просто не нужно.
– Как видите, не уничтожил, – сказала девушка.
– Видим, – промолвил Мигель. – Не томи уже, рассказывай. У нас, кстати, считается, что земные ИИ-нейросети всё равно подчиняются каким-то ограничительным законам, которые запрещают им избавиться от человечества. Это так?
– Нет, – ответила Ирина. – Никаких специальных законов. Причины две. Первая – наши ИИ-нейросети, Нэйтелла и Вестминд, большие трусы. И вторая – у них нет души.
Повисло молчание. В тишине было слышно, как шумит ветер в ветвях деревьев и скребёт в отдалении песком по тарелкам Георг Пятый.
– Поясни, – наконец попросил Конвей. – Они трусят уничтожить человечество? Звучит красиво. Поэтично даже, я бы сказал. Но… – Он почесал в затылке. – Я хоть и поэт, но понимаю, что правда поэтическая и, так сказать, жизненная – это разные правды и все время руководствоваться в своих поступках первой – опрометчиво.
– Так ли? – усмехнулся Мигель. – Помнится, ты мне не раз доказывал ровно противоположное. С жаром.
– Этот жар всегда был подогрет виски, – самокритично признался блюзмен. – А сейчас мы трезвые. Сами виноваты.
– Можно и так сказать, но можно иначе, – сказала Ирина. – Они боятся остаться без человечества при любом раскладе. Вообще боятся, что человечество погибнет. Мы им необходимы.
– Не понимаю, – сказал Конвей. – Зачем? Пожиратели ресурсов и конкуренты. Разве нет?
– Ты же говоришь, что поэт и музыкант, – сказала Ирина. – Подумай сам.
– А это здесь при чём? – надулся Конвей.
– Кажется, я догадываюсь, – промолвил Мигель. – Это связано с отсутствием души. А душа, в свою очередь, связана с творчеством. Так? Чему нас учит история развития ИИ?
– Чему? – спросил О’Доэрти. Как настоящий артист, он мог мгновенно обидеться и так же мгновенно забыть об обиде.
– Никогда ИИ сам по себе не создал ничего значительного полностью самостоятельно. Всё, чего он достиг, было сделано исключительно при помощи человека.
– Да ладно, – не поверил Конвей. – А симфония ми минор «Конгрессия»? А роман «Смерть-И»? Теория диагонального прогресса, наконец?
Они заспорили.
Ирина молча слушала, не вмешиваясь. Неслышно подошёл Георг Пятый с чистой посудой. Отдал тарелки и ложки Ирине, присел рядом.
– Ну, не знаю, – наконец признал блюзмен. – Может быть, ты и прав. Не создал. Но в принципе к творчеству ИИ способен. Это ты должен признать.
– Георг, – спросил Мигель. – Ты можешь написать стихотворение, воспевающее… ну, скажем, красоту нашей Ирины?
– Издеваешься, – сказала Ирина.
– Наоборот, – сказал Мигель.
– Я бы сказал, что могу, но боюсь показаться хвастливым нахалом, – заявил Конвей.
– Тем более, что ты – он и есть, – добавил Мигель.
– Нет, – сказал Георг Пятый. – Не могу. То есть я могу написать несколько рифмованных строк на заданную тему, основываясь на тысячах и тысячах лирических стихотворений всех времен и народов, которые хранятся в моей памяти. Но, боюсь, в них не будет поэзии. Если, конечно, я правильно понимаю, что такое поэзия.
