На север ехали наши: решившие «переобуться» местные силовики, аристократы, спецура и солдаты-срочники, которым не посчастливилось оказаться в ненужном месте и не в то время. Оставляли на блокпостах оружие и патроны, а сами отправлялись дальше — к родне, в расположение штаба, куда-то под Воронеж… Пока что меня это почти не интересовало. На каждом пропускном пункте дежурили сразу несколько офицеров, которым я поставил задачу записывать каждого, кто выезжает из города. Чтобы сразу отделить предателей от тех, кому просто не хватило ума отказаться выполнять приказы старших по званию.
Пока — отделить. А карать виновных можно будет и потом.
На запад уходили наемники. Рвались, чтобы поскорее убраться подальше и вернуться туда, откуда они выехали какой-то месяц назад. В Софию, в Варшаву, в Будапешт… Впрочем, какая разница? Чем меньше у Морозова будет бойцов, когда я поведу своих людей по улицам Ростова, тем лучше. Одна единица огнестрела, которые ублюдки в балаклавах и в форме без знаков отличия оставят на блокпостах «преображенцев» или «семеновцев» — одна спасенная жизнь. А может, и больше.
Компромисс, очередной компромисс — впрочем, мне не впервой.
В целом бегство наймитов из города проходило без шума — хотя случались и исключения. Прямо на моих глазах из того самого хутора, который я разглядывал полминуты назад, вслед колонне из трех грузовиков хлестнула длинная пулеметная очередь. То ли кто-то напоследок решил свести какие-нибудь личные счеты, то ли Морозов вконец отчаялся и отдал бесполезный уже приказ карать отступников.
— Красота-а-а… Как крысы в ведре, — с садистским удовольствием протянул Жан-Франсуа, будто прочитав мои мысли. — Сами друг друга перегрызут.
— Было бы неплохо. — Камбулат оттолкнулся широкой спиной от брони, уселся и, прикрыв глаза ладонью от солнца, принялся вглядываться вдаль. — Это что за х… что за странность, судари?
Сначала я даже не понял, куда он смотрит, но потом все-таки догадался навести окуляры на трассу. Туда, где примерно в полукилометре от блокпоста неторопливо катившийся по асфальту черный джип вдруг спрыгнул с дороги и, поднимая клубы пыли, ринулся наискосок через поле.
Прямо в нашу сторону.
— Удаление — триста метров. — Корфу, похоже, не терпелось взять реванш за неудачу с биноклем. — Чего это они? Может?..
— Может, — кивнул Камбулат, поворачиваясь ко мне. — Ваша светлость, не желаете ли поупражняться в боевом применении?
Сам он еще не набрал силы Дара, чтобы ударить элементом на такое расстояние. А вот мне такое уже давно было под силу. И даже начал понемногу примериваться, чтобы влепить что-то вроде Копья или Свечки прямо в блестящий хромом радиатор — и, желательно, прежде, чем очухаются дежурные на периметре аэропорта, и джип превратится в решето.
— Стой! — Жан-Франсуа вдруг ухватил меня за плечо. — Не надо. Кажется, к нам пожаловал господин парламентер.
Действительно — на машиной трепетал кое-как подвязанный на антенну кусок белой ткани. Не самых впечатляющих размеров, однако достаточно заметный, что его уже никак нельзя было спутать с тряпкой, оказавшейся на таком месте без всякого умысла.
Морозов вполне мог воспользоваться и телефоном, и видеосвязью, однако зачем-то решил отправить…
Моего старого знакомого. Высокого бородатого мужчину, который командовал налетом на цыганский квартал в Красном селе, я узнал даже раньше, чем он выбрался из автомобиля. С нашей встречи он изрядно похудел, загорел чуть ли не дочерна, осунулся и выглядел так, будто не спал дня три, не меньше. Видимо, служба у мятежного князя Морозова в последнее время становилась все сложнее и сложнее.
— Доброго дня, господин советник. — Бородатый изобразил глубокий поклон. — Позвольте представиться — я полковник Федор Валентинович Тарасов. Уполномочен, так сказать, провести переговоры от имени его сиятельства Матвея Николаевича…
— Довольно, — буркнул я. — Мне прекрасно известно, кто вы такой.
Я готов был поспорить, что никаким полковником Тарасов никогда не был. И манеры, и… скажем так, методы, выдавали в нем человека бесконечно далекого от военной службы и дворянского сословия.
— Не имею ни малейшего желания беседовать с таким, как вы, — продолжил я. — Но, полагаю, у нас обоих нет выбора — раз уж у его сиятельства не нашлось кого-то поприличнее.
Тарасов сердито сверкнул глазами, но от комментариев, понятное дело, воздержался — его отправили ко мне уж точно не устраивать скандалы и нарываться на неприятности, которых и без того хватало.
— Я тоже не в восторге от происходящего, господин советник, — вздохнул он. — Но в наших общих интересах прийти к соглашению, которое позволит…
— В ваших интересах, — усмехнулся я. — Точнее, в интересах его сиятельства Матвея Николаевича. У которого больше нет авиации, почти не осталось тяжелой техники и совсем не осталось ракет и снарядов для гаубиц. Я же могу продолжать осаду… — Я сделал вид, что задумался о чем-то, — пожалуй, хоть до самой осени. И с каждым днем армия ее высочества будет только увеличиваться. Так что давайте не будем делать вид, будто эти переговоры в равной степени нужны нам обоим.
— А какая, собственно, разница? — Тарасов сложил руки на груди. — Ваши люди тоже гибнут.
— Исключительно по вине вашего господина, — отрезал я. — Который, вне всяких сомнений, уже скоро ответит за все свои прегрешения и перед ее высочеством Елизаветой Александровной, и перед народом, и перед самим Господом богом… И все же я готов проявить великодушие и выслушать, что вы мне скажете.
— Его сиятельство Матвей Николаевич готов принести клятву верности ее высочеству. — Тарасов, похоже, сообразил, что еще одно неосторожное слово обойдется слишком дорого, и сразу же перешел к делу. — И поступить к ней на службу со всеми своими людьми в качестве…
— Можете не продолжать. — Я махнул рукой. — Это вашему господину следовало сделать в тот самый день, как Елизавета Александровна заявила о своем намерении занять российский престол. Но вместо этого он выбрал путь изменника. И единственное, что я могу предложить ему сейчас — это сложить оружие и сдаться. В обмен на незначительные. — Я поднял палец и с нажимом повторил: — Крайне незначительные поблажки при вынесении приговора. Не для самого Матвея Николаевича, конечно же, он в любом случае будет казнен. Только для тех, кто имел глупость присягнуть ему на верность.
— Исключено. — Тарасов не слишком-то убедительно попытался изобразить издевательскую усмешку. — Вы желаете невозможного.
— И все же обычно получаю желаемое. — Я пожал плечами. — А вам и вашему господину пора бы усвоить, что каждое мое следующее предложение будет куда хуже предыдущего.
На этот раз Тарасов не ответил. И почти целую минуту на не отягощенном бременем выдающегося интеллекта лице отражалась мучительная работа. Мыслительный процесс явно давался бедняге не без труда, но до чего-то он, похоже, додумался.
— Хорошо… В таком случае, я желаю воспользоваться вашим предложением. — Тарасов тряхнул головой. — Прямо сейчас.
— Вы? — Я приподнял бровь.
— Вы обещали, что каждый, кто сложит оружие, имеет право покинуть Ростов перед штурмом. Оружия у меня нет, так что… Могу я проследовать на блокпост прямо сейчас?
Я с трудом подавил рвущийся наружу смех. С корабля решила сбежать самая жирная и приближенная к своему королю крыса. Тарасов, наконец, сообразил, чем все закончится буквально через день-два, и вполне благоразумно рассудил, что во время штурма лучше оказаться от господина… точнее, теперь уже бывшего господина как можно дальше.
Желательно километрах этак в шестиста — где-нибудь в Воронеже.
— Проследовать на блокпост? — Я улыбнулся. — Разумеется. Я ведь дал слово.
Которое непременно следовало сдержать. Хоть никакого желания отпускать Тарасова у меня, разумеется, не было: я не слишком внимательно изучал донесения из Ростова, но почему-то не сомневался, что этот прихвостень Морозова успел запачкать руки в крови — и не по локоть, а до самых плеч. Именно таким обычно и поручают самую грязную работу — то, о чем никогда не расскажут по телевизору или на официальных пресс-релизах.
