Я «пришёл в себя», находясь в привычном внутреннем мире. Дед стоял напротив, с любопытством и по-хозяйски оглядывая мой гармониум.
— А что, неплохо, неплохо, — бормотал он. — Даже отлично, я бы сказал. Удружил, Лешенька, удружил.
Меня снова чуть не стошнило. Ощущение глубочайшего омерзения смешивалось с чудовищным непониманием.
Ну вот как? Кем надо быть, чтобы такое спланировать хладнокровно. Убить собственного сына. Принести в жертву внука? Род? Кровь? Всё, что нам внушали с самого рождения, оказалось удобной ложью? Какой извращённый разум надо иметь, чтобы просто подумать:
«А вот, кстати, вселиться в тело внука — прекрасная идейка. Надо попробовать».
Я не мог понять. Просто стоял и молча глядел на приговорившего меня к смерти старика, как на странное грязное животное.
— А ты почему, кстати, всё ещё здесь, Лешенька? Игорь напортачил с зельем? — спросил меня дед с лёгким изумлением. Давненько с ним такого не случалось. — Ну, извини тогда. Последнего слова мы тебе не дадим.
Он снова мелко захихикал, а затем вызвал её. Печать изгоя.
Печать возникла между нами, сразу оплетая нитями магии весь мой гармониум, как огромный паразит, чем она в сущности и являлась до последнего времени. Мы оба оказались заключены в неё. Я почувствовал прилив сил, как и обещал Геллер. А ещё по линиям печати в моё астральное тело потекли ручейки огня и донеслись первые порывы ветра.
Я широко, искренне улыбнулся.
— Что происходит, — поражённо спросил старик. — Что за хрень с печатью?
Его взгляд метался по линиям, перескакивал со стихийного сердца на мою фигуру, затем снова возвращался к линиям.
— Я тут её на досуге немного переделал, — ответил я, не прекращая улыбаться.
Стихии потоками вымывали из меня яд, оставленный предыдущей сценой. Та мерзость и тяжёлое липкое недоумение, которое вызвали во мне поступки и речи старшего родича, растворялись в яростном рёве пламени и ласковом шёпоте ветра. Я снова чувствовал себя цельным.
— И ты только что дал мне доступ к собственному гармониуму. Знаешь, Алексей Георгиевич. Редкостная ты мразь. Так что последнего слова я тебе тоже не дам. Ты и так уже наговорил себе на смертный приговор.
Струи огня устремились к фигуре старика, охватывая её со всех сторон. Сжечь! Уничтожить прогнившую душонку! Тело моё захотел? Как бы не так, тварь!
— Как ты смеешь, сопляк! — заорал добрый дедушка-людоед, наливаясь силой эфира. — Да я тебя и без печати по эфиру размажу!
Эфир бьёт стихии. Стихии бьют прану. Это правило. Правило, из которого есть исключения.
— Ты в моей душе! Среди моего внутреннего мира! Ты здесь чужак незваный и нежеланный. Ты ведь умер? Вот мёртвым и останешься!
Огонь ревел, набирая силу. Вокруг фигуры деда сверкали отблески творимых им чар. Он то отбрасывал прочь струи пламени и вихри воздуха, то вновь позволял им приблизиться к своему телу.
Над нами горела печать изгоя, освещая эту, наверное, самую важную за всю мою недлинную жизнь битву. Битву за то, чтобы остаться собой.
Всё застыло в шатком равновесии. Я яростно атаковал. Пришедший в себя дед хладнокровно защищался. Он пытался на ходу переписывать печать изгоя, я видел, как вспыхивали и гасли её отдельные участки. Но я не давал ему сосредоточиться, постоянно атакуя с одной мыслью — сжечь, разметать по эфиру гадину, которую я считал своим дедом. Уничтожить!
Я был в своём теле. В своём внутреннем мире. В своём праве! Я полностью владел всем, что было в этом пространстве. А он был отрезан от своего больного гармониума. Своей же печатью отрезан. Да, дух его накопил за годы жизни немалые запасы чистого эфира. Сейчас он обжигал мой гармониум своим колдовством, терзая мой дух и разум чудовищной болью. Будь я простым парнем, тем Алексеем Орловым, которого он вышвырнул из башни полгода назад, я бы, наверное, уже растворился в этой боли. Ушёл, освобождая ему место. Он бы победил, какие бы таланты стихийника во мне ни раскрылись.
Но я прошёл закалку, месяцами самостоятельно терзая высшую эфирную печать с помощью всего лишь праны. Я терпел боль при переписывании печати. Я закалил свой гармониум во время инициации. Я был совсем не тот мальчик, которого он хотел убить.
Я не знаю, сколько продолжалась эта битва двух магий. Битва эфира и стихий. Воля против воли. Сила против силы. Я всё увеличивал и увеличивал напор на вторженца.
Сжечь, разорвать, уничтожить!
И наконец его эфирное тело побледнело. Начало мерцать. Выжимая из себя последние запасы энергии, он снова вцепился в печать изгоя, но сделал себе только хуже. Эта битва требовала всего его контроля. Всего внимания. Нельзя было отвлекаться!
Огонь яростно взревел, прорвавшись к жертве. Дед вспыхнул сразу весь, его сложные структурированные заклинания погасли. Фигура деда растворялась в чистых струях огня и ветра моей души.
В рёве пламени послышалось торжество.
Порывы ветра хлестали, как гигантские кулаки.
Силуэт мага вторгнувшегося в мой внутренний мир мигнул ещё раз, брызнул во все стороны ядовитыми каплями чистого эфира и растворился.
Душа убийцы моего отца была навсегда стёрта из нашего мира.
Я открыл глаза и дёрнулся в ремнях, по-прежнему привязанный к потухшей печати. Казалось, что вокруг всё должно было выгореть к дряни, но нет. В реальный мир из нашей битвы не просочилось ни капли пламени.
Игорь тут же шагнул ко мне и, наклонившись, вгляделся в глаза. Затем, после секундного колебания, отстегнул ошейник. Расстегнув последнюю пряжку, он выпрямился и отступил на шаг назад.
Я медленно поднялся, опираясь руками на пол. Здесь, в реальности, я по-прежнему не чувствовал свой гармониум и связь со стихиями. Поэтому, встав, я шагнул к Игорю и незамысловато ударил его кулаком в гортань. Без усиления, конечно. Но я и сам по себе парень сильный и тренированный.
Будь у меня усиление праной, я бы таким ударом просто оторвал алхимику голову.
Игорь отлетел и рухнул за границей печати изломанной куклой. Я мог бы раздавить ему голову каблуком, как пустой орех. Но я остался стоять, где стоял.
Его руки двинулись. Из-под пальцев вырвался свет. Хрип умирающего перешёл в сиплые вздохи.
— Телепорт управляется словом? — и я воспроизвёл тот набор звуков, что он издал, активируя пластину.
— Да, — сипло ответил он. — Можно один раз зайти и выйти. Заряжается самостоятельно, сутки.
Я молча смотрел на него. Он не сел у стены, до которой его отбросил мой удар, держась одной рукой за горло, а второй обхватил колени. От него доносилось хриплое неровное дыхание.
Наконец я не выдержал.
— Почему ты влил мне зелье очистки, а не подавитель воли. А? Верный слуга, исполняющий приказы?
Он хмуро смотрел в пол. В комнате снова повисла тишина. Наконец он прохрипел:
— Потому что всё это, — он обвёл рукой лабораторию и труп деда, — дерьмо. Так нельзя. У тебя должен был быть хоть какой-то шанс.
Молчание снова повисло между нами незримым пологом. Я разглядывал его, как удивительное насекомое, с интересом энтомолога. Значит, шпионить за мной, растить, как бычка на убой, было правильно. Привести меня на заклание было правильно. А здесь, смотрите-ка, совесть проснулась? Да и дрянь с ним!
— Убери труп. — я мотнул головой в сторону тела деда.
Игорь пару мгновений смотрел на меня. Затем встал и сотворил знакомую уже печать. Тело деда испарилось, не оставив даже следов на одежде.
— Я не хочу тебя больше видеть, Игорь. Беги. Заползи в башню Орловых и никогда оттуда не высовывайся. Ради твоего же блага. Сейчас мы активируем телепорт. И расстанемся. Я тоже даю тебе шанс. Потому что в следующий раз, если ты мне попадёшься, я тебя убью.
Мы все так же в тишине, в которой звучали только наши шаги, дошли до телепортационного круга в прихожей. Здесь была не медная пластина, а полноценный магический ритуал. Базовый артефакт телепортации. Я произнёс фразу. Появился портал. Я подтолкнул Игоря в спину и прошёл через завесу за ним.
