Словно мало Японии тягот недавнего поражения в войне, новые печали сыпались одна за другой. От Лондона пришла нота об одностороннем разрыве союзного договора 1902 года. Потом прилетело объявление войны от Северо-Американских Штатов. Не Сацуме, а ему! И словно не было того десятка встреч, когда он, Мацухито, договаривался с американцами об ударе по мятежным соседям.
Всем был нужен сукеепуго — козел отпущения — и слабая Япония подходила на эту роль гораздо больше, чем дерзкая Сацума или вся Новая Конфедерация. Хотелось опустить руки, но Токио все эти месяцы работал еще в одном направлении — просто на всякий случай. Контакты в Мексике, Эквадоре, Перу и Аргентине поддерживались с минимумом финансовых вливаний, но для нищей Южной Америки и этого хватило.
Когда американский флот был разбит, почти каждый из этих контактов поспешил поделиться с японцами охватившей их страны радостью. Доктрина Монро, которая, словно топор над головами, раньше нависала над всем южным полушарием, как-то разом потускнела. Им доказали, что американцев можно бить. Можно бить на суше, можно бить на земле, и эта надежда заставляла миллионы людей поднимать головы…
И искать союзников.
— Так, может… — Мацухито еще раз посмотрел вслед садящемуся солнцу. — Может, сила цивилизации больше не на Западе, а на Востоке? Не на Севере, а на Юге? Уходит один свет, наступают темные времена, но потом-то все равно будет новый рассвет. И если одна сторона уже отказала Японии в праве на жизнь, то почему бы тогда прямо не встать на другую?
— Позови ко мне, — император позвонил в фарфоровый колокольчик, — князя Ито.
Третий из формальных правителей Сацумы уже две недели жил в Токио, и вот им пришло время поговорить. Мелькнувший в дверях слуга склонил голову и снова исчез. А император повернулся обратно к окну и продолжил ждать. Сначала ночь… Потом рассвет. По-другому ведь и не может быть.
* * *
Гальер-Холл или старая мэрия была зданием в неогреческом стиле. То есть широкая лестница перед входом, потом двенадцать огромных дорических колонн. Самое то, чтобы настроить еще недавно жегших город и пускавших кровь людей на нужный лад.
Я смотрел, как расставленные по всему зданию лавки заполняются, и чем дальше, тем больше понимал, что решать что-то с этими людьми будет ошибкой. Не потому, что они недостойны стоять рядом со мной или принимать решения за весь город, как раз наоборот — более чем достойны. Но за стенами холла на площади Лафайет людей было еще больше.
Под флагами Японии, России и триколором Луизианы — только вместо обычного пеликана кто-то добавил двуглавого орла — стояло уже около пяти тысяч человек. И новые прибывали каждую минуту, порой удивляя своим необычным внешним видом. Например, негры в форме бывшей милиции Конфедерации, но с русскими кокардами. Я сначала даже не понял, где они их взяли, но пригляделся, и стало понятно, что это просто отлитые в придорожном песке формы. Кривые, грубые, но было видно, с какой гордостью люди бросают на них взгляды.
Рядом с неграми стояли мексиканцы-рабочие с плантаций, индейцы-кайюги с байю, притоков Миссисипи, китайцы-кули с железной дороги, итальянцы из порта и смущенно стреляющие взглядами по сторонам иммигранты-европейцы в приличной одежде. Я думал, что многие из них побоятся прийти, но нет: немцы, ирландцы, шотландцы, даже небольшая русская община… Сегодня под старой мэрией и памятником Бенджамину Франклину собрались все.
— Спасибо, что пришли, — я обвел взглядом сидящих в зале делегатов. — И я хотел бы вынести на голосование первый вопрос. Кто за то, чтобы мы вышли к людям и приняли решение все вместе, поднимите руку.
И вроде бы никто ни разу не репетировал подобное, но ответом мне было громкое и единодушное «да».
На улице по после моих быстрых объяснений люди Огинского натащили на возвышение перед Гальер-Холлом несколько десятков ящиков из-под патронов и снарядов, за считанные минуты складывая самый настоящий помост. Возможно, подошел бы и броневик, но повторять чужую судьбу мне что-то совсем не хочется… У меня свой путь! Я взбежал по ящикам наверх и обвел взглядом собравшихся людей.
Сразу же раздались крики.
— Никаких больше янки!
Вполне ожидаемо.
— Да здравствует республика!
Это-то откуда вылезло?
— Тодос сомос Луизианос!
Это, кажется, на испанском. Сегодня мы все луизианцы — мирно и позитивно, но опять же совсем не то. Впрочем, а кто ждал, что снесшие привычную власть люди будут хотеть именно того, что нужно мне? Жалко… Жалко, что придется сейчас ломать их, но, увы, в любом другом случае вся эта история может закончиться только одним-единственным образом. Очень кроваво!
— Граждане Нового Орлеана! — я заговорил, обводя стоящих передо мной людей похолодевшим взглядом.
Разговоры, гомон, перестук сапог и оружия — все разом затихло.
— Скажу сразу, я — солдат. Не правитель, не диктатор, не мудрец, что будет учить вас жизни!
Толпа начала ворчать, словно начавший проявлять нетерпение дикий зверь.
— Поэтому именно вам сегодня нужно принять решение! Принять решение, что будет дальше с Новым Орлеаном, жить вам или умереть!
И все снова замерли. Некоторые слова всегда попадают в самое сердце.
— Мы дали вам свободу от янки, но свобода — это сокровище, которое стоит дороже золота. Его нужно не только получить, но и удержать! Вы готовы сражаться, я это вижу, но одного желания, чтобы победить янки, никогда не будет достаточно. Кровь и пот! Вам придется заплатить за свободу таким количеством пота и крови, напитать ими землю Луизианы и всего американского Юга так, чтобы эта земля уже никогда не могла вас забыть!
Кто-то в толпе засвистел. Быстро, хитро — чтобы соседи даже не успели заметить, кто это, но чтобы момент был испорчен.
— Если вы хотите сказок, — я продолжил, давя толпу взглядом и голосом, — то можете идти к Рузвельту. Янки любят говорить про «Великую Америку», вот только раньше вам там почему-то не находилось места. Так что идите, но потом не удивляйтесь, когда вас вернут обратно в грязь, а то и между делом вздернут за «измену Союзу».
Тишина, на этот раз зловещая. Никто не любит угроз, особенно если понимает, что это чистая правда.
— Сейчас я зачитаю вам пять декретов, — я поднял руку с пятью растопыренными пальцами. — Пять основных законов, которые мы примем или не примем все вместе. Разом! Если вы скажете «да», мы будем бороться вместе с вами. Если скажете «нет», не станем неволить и уйдем. То, что мы сделали сегодня и вчера — это подвиг, но чтобы у нас это не отобрали, нам нужен будет уже не гнев! Нам нужна будет своя правда, своя страна!
Я краем глаза заметил запыхавшегося помощника Огинского. Смутно знакомый еще по Маньчжурии вихрастый солдат прижимал к груди несколько стопок свежеотпечатанных листовок. Когда я закончу и получу единственный правильный ответ, из расклеят по всему городу.
— Приготовьтесь слушать, приготовьтесь решать! — я на мгновение прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и продолжил дальше по памяти. Все-таки у нас было две недели на подготовку к штурму Нового Орлеана, и я занимался отнюдь не только лишь понтонами. — Итак, декрет номер один. Декрет «О земле»…
Услышав заветное слово, тысячи людей на площади замерли, затаив дыхание.
Глава 17
Я зачитывал декреты с трибуны из ящиков. Голос уже привычно по-армейски чеканил слова, а разум словно наблюдал за этим со стороны.
— Декрет о земле. Все плантации, принадлежавшие сбежавшим или убитым янки, объявляются собственностью тех, кто на них работает. Земля делится между семьями по количеству работников. Никаких выкупов и компенсаций не будет! Кто сбежал — тот сам лишил себя всех прав! Однако… Первые три года 70% урожая сахарного тростника будет уходить в доход государства. После — 30%. И это не просто цифры, это цена вашей свободы!
На самом деле в декрете больше пунктов — мы даже начали расписывать подзаконные акты, которые будут определять, как все это будет работать на практике и контролироваться. Тот еще ад! Но здесь и сейчас нужно было, чтобы детали и сложные формулировки не смогли украсть суть! Чтобы люди вдохновились, осознали, что именно дала им эта победа, но в то же время чтобы и цена, которую им придется платить, не стала для них сюрпризом.
