– Убитых куда дели?
– Река бросай, океан плыви, акула кушай! Лодка ломай, тоже река бросай. Лодка дрянь, корыто похож, где баба порты моет. Только большой-большой! Двадцать дикарь ехал.
– Следов много оставили?
Ахмет, тяжело вздохнув, виноватым голосом произнёс:
– Многа. Ночь, темно…
– Ну что ж, когда-то это должно было произойти. Вы, мужики, похоже, какого-то их вождя акулам отправили. Аборигены его обязательно искать будут. Найдут ваши следы и придут сюда. Что будем делать?
Я оглядел встрепенувшихся разведчиков. Те быстро в полголоса переговорили между собой, и Ахмет высказал общее предложение:
– Засада нада делай, там, где мы шёл.
– Неправильно! Ахмет, отойдём-ка в сторонку!
Отведя разведчика подальше от его людей, чтобы уши не грели, устроил ему головомойку:
– Ты опытный воин, Ахмет. Но ты опростоволосился. Почему допустил внезапное нападение на вас? Почему вы все в куче были? Почему не поставил дозоры вниз и вверх по реке, хотя бы саженей на полста от вашего бивака? Расслабились, что до сих пор никого не встретили? А встретили – и обгадились! И то, что вы их всех порубили, говорит лишь о том, что оружие ваше лучше их оружия. А будь у них такое же? Акул сейчас вы бы кормили, а мы – от внезапной атаки отбивались! Делай выводы, десятник разведчиков! Вы обязаны всё и всех видеть, а вас – никто. Надеюсь, ты меня понял. А насчёт засады – нас для неё маловато будет. И толкового места для неё нет. Теперь пошли.
Понурившись, Ахмет шёл сзади. Но, приблизившись ко входу в редут, поднял голову и принял не хмурое, а озабоченное выражение лица. Что воевода говорил десятнику один на один, рядовым знать не обязательно. Это не их дело. А десятник не должен показывать рядовым, что воевода его мала-мала туды-сюды!
Говорить я больше ни с кем не хотел, мне надо было подумать. Потому разведчиков отпустил отдыхать. Повеселевшие воины, переговариваясь, гурьбой ввалились в свою палатку, но остановились и притихли, пропустив меня вперёд. Навстречу шагнули оба эскулапа.
– Я вытащил обломок и зашил рану, – доложил один.
– А я мазь наложил и повязку, – продолжил другой.
– Дал раненому ещё твоего вина, он спит, – закончил доклад Жан-Пьер и показал обломок наконечника. – Теперь ему нужен покой. Если будет угодно Богу, через две недели раненый выздоровеет. У второго стрельца рана небольшая, касательная. Тоже промыл и зашил. Скоро зарастёт.
– Мы будем молиться об этом, – ответил я и перекрестился.
Да. Мы всё же обнаружены противником. Скрытно отсидеться не удалось. Надо готовиться к визиту. Не дружественному.
И дело закрутилось. Дал команду ускорить помывку, чтобы до темноты все успели. Через дежурного вызвал десятников и проинструктировал. Пантелеймону, моему заместителю по тылу, дал указание подготовить берсо, проверить снаряжение их сменных затворов. Остальным стрельцам приказал разнести по орудиям, стоящим у тына, запас пороха, пыжей, ядер и картечи. Хорошенько пробанить стволы. Бестолковой суеты в лагере не было. Просто воины готовились к бою.
Медленно прохожу по лагерю, присматриваюсь к людям. Оба лекаря, тихо переговариваясь, режут кусок холстины на длинные полосы. Приставленный к французу ещё князем Петруха, засучив рукава, бросает эти полосы в чан с кипятком, потом вынимает, зацепив тонкой палочкой, и развешивает на натянутые верёвки. Бинты готовят. Я как-то спросил Петруху, учит ли он язык французский, и, получив утвердительный ответ, тут же его проэкзаменовал. Произношение, конечно, хреноватое, но понять можно. И он понял, что я ему говорил. Словарный запас, правда, маловат, да и тот, вот француз-шутник! – на треть состоял из тех слов, что в присутствии не каждой мамзели и произнесёшь! Взяв Жан-Пьера за шиворот, я настоятельно посоветовал и Жану, и Пьеру учить мсье Пьетро правильному французскому, а не его клошарному варианту. Оба, подрыгавшись на весу, поклялись в неукоснительном выполнении моего пожелания. И вновь воссоединились, ощутив землю под ногами. А я удивился появившейся в руках силе, но вида не подал и ушёл.
Возле порохового погреба под руководством Пантелеймона возились пороховых дел мастер Макар Рыжий, мужик тридцати двух лет, несколько стрельцов и Моисей с сыном. Своё прозвище Макар оправдывал полностью. Такого цвета волос я в жизни не видел, даже у девчонок в двадцать первом веке, любивших экстравагантность и красившихся во все цвета радуги. Стрельцы заняты важным делом: по шаблонам подбирают ядра для каждой пушки и разносят на носилках по редутам. Стандарта на диаметры стволов ещё не существует, на ядра – тоже. Вот и приходится сортировать, чтоб в бою не мешкать, подбирая подходящее. Про шаблоны это я подсказал и показал кузнецам, как сделать. Они расковали медный брусок в лист, нарубили из него пластин. Я двумя палочками измерил диаметр ствола каждой пушки, кроме фальконета и берсо, и начертил на пластинах, а мастера потом уже сами вырубили в них круглые отверстия и напильниками подогнали под необходимые размеры. Теперь сортировка шла непосредственно в месте хранения ядер, а не возле орудия.
Макар на весах развешивал порох, ювелир ссыпал его в шёлковые мешочки и складывал в бочонки. Правильно, от одинаковости навесок пороха напрямую зависит стабильность стрельбы и дальность полёта снаряда. Да и с шуфлой, совком для засыпания пороха в ствол, суетиться на позиции не надо. И скорость стрельбы возрастёт. Молодцы! Рядом с отцом на расстеленном индейском плаще сидит, скрестив ноги по-турецки, Валентин и шьёт эти самые мешочки. Я для их пошива отдал отрез шёлка, найденный среди груза галеона. Ловко у него получается! Может, Моисей его в портные, а не в ювелиры готовит? Эта специальность нам тоже весьма нужна, пообносился народ.
Последним инспектировал поварню. Заодно и пробу снял. Уха у Фомы получилась отменная, жирная и наваристая. С пшеном и кусочками картошки, привезённой доном Мигелем из Буэнос-Айреса. Земляные яблоки, как испанцы называют картошку, уже выращивают в окрестностях города. Индейцы не мешают. Как говорил дон Мигель, а ему – кто-то из знакомцев, живущих в городе, гранд Гильермо по прибытии встретился с вдовой брата и её родственниками. Подтвердил и показал им подписанный королём Филиппом Вторым мирный договор, а потом выдал вдову брата за одного из своих не женатых дальних родственников, последовавших за ним в изгнание. Так что войны нет пока, и картошка растёт. Князь, наверное, каждый день жареную трескает! Я завистливо вздохнул и облизал ложку. Спрятал её в чехол на поясе, поднялся со скамейки и огляделся. Праздношатающихся небыло. Стрельцы дружно банили стволы пушек. Вито, пыхтя от усердия, тащил к кухонной печи охапку дров. Один я стоял «руки в боки» и обозревал этот праздник труда.
Прошло часа два. Солнце заканчивало клониться к западу, но до заката ещё было немного времени. К возможному нападению стрельцы подготовились, теперь ужинали. Я оглядел притихший лагерь, мысленно прокручивая план обороны. Вроде всё предусмотрел, всех проинструктировал. Свой огнестрел весь зарядил: турецкий штуцер и пистолеты – пулями, пищаль – двенадцатью крупными дробинами. Ещё у меня будет сабля и косарь на поясе. Бердыш не беру, мне он для руководства обороной не нужен. И так, включая кольчугу, изрядный вес на плечах. Раздал гражданским трофейные пистолеты и мушкеты. Всё по одному лишнему, а может, и не лишнему, выстрелу у бойцов будет. Факелов на ночь приказал не зажигать, а возле каждой пушки, под стенкой, но подальше от пороха, приказал поставить по два зажжённых масляных фонаря. Когда основные приготовления были закончены, построил гарнизон и рассказал, что случилось и с кем нам придётся сразиться. Я был уверен в успехе предстоящего боя. Но не хотел расхолаживать воинов шапкозакидательскими настроениями. Всё-таки чарруа воевали с конкистадорами, с паулистами – охотниками за рабами из Бразилии, с поселенцами, а потом и с правительственными войсками, до 1832 года, когда были уничтожены последние 500 индейцев. Вот такой упёртый противник обнаружил наше здесь присутствие.
