— Можно и поболе, — я улыбнулся. — Но пока они и так нам помогают.
— Тем, что силы оттягивают на себя? Так вроде и не уезжал никто от Макартура или Першинга на восток.
— От них нет, но все новые пополнения теперь едут не против нас, а во Флориду, а это немало. А еще американцы перебросили туда свой флот, чтобы ловить новые корабли с южанами, если те соберутся по морю быстро усилить свою группировку. Что в свою очередь позволило нам быстро перегнать сотни тонн грузов из порта Хьюстона в порт Нового Орлеана. Вроде бы мелочь, но мы полностью справились с дефицитом продуктов, снарядов, а после отката к городу и потери дороги на запад со всем этим было непросто.
— Интересно, — Буденный закивал, беря на вооружение новый прием.
Мы успели поболтать еще минут десять, и я начал высматривать следующего случайного гостя. Вот только оказалось, что Огинского успела перехватить Татьяна. А потом и мне пришлось возвращаться в палату и ложиться спать. Непросто быть больным при таком начальнике медчасти. И ведь даже не поругаешься!
Впрочем, мне недолго осталось… Неделя, и я буду готов официально воскреснуть. На весь мир!
* * *
Теодор Рузвельт-младший в последние дни пил все больше и больше. Тогда, две недели назад, когда враг пер вперед, когда бывшие союзники загнали его в угол, ему показалось, что дать дочери совершить подвиг — это хорошая идея. И она действительно стала героем нации, вот только исправило ли это хоть что-то? Нет! Его как держали за яйца, так и продолжали это делать. А врагов так и вовсе стало лишь больше! А вот Элис…
Он посмотрел на бокал в руке, на стену, на которой темнело уже около десятка пятен от разбитых стаканов. Надо было брать себя в руки. Но для кого? Потеря дочери неожиданно ударила его гораздо сильнее, чем он сам ожидал.
— Что еще? — он встретил Тафта взглядом исподлобья.
В последние дни военный министр взял за привычку заглядывать к нему в кабинет даже без стука.
— Вы просили доложить, как пройдут переговоры с Британией. И все, как я и говорил.
— Они ударили в спину, как только выдалась такая возможность?
— Это вы говорили.
— А вы что-то мямлили, что они нам не враги.
— Теодор, попрошу вас! — Тафт нахмурился, но быстро взял себя в руки. — Вы потеряли дочь, но она совершила подвиг! Стоит гордиться ей, а не позорить память Элис.
— Не смейте называть ее имя! — Рузвельт все-таки запустил стакан.
Тот пролетел в считанных сантиметрах от головы Тафта, а сам президент, словно ничего и не случилось, рухнул в кресло:
— Так что англичане?
— Они… — Тафт скрипнул зубами. — Они дают обязательство не мешать нам продолжать набор добровольцев или вести торговлю с севером. Их единственная цель — обеспечить безопасность своих территорий. Как только угроза чужаков на континенте будет ликвидирована, и мы докажем, что снова сильны и контролируем ситуацию — они уйдут.
— Еще бы им не уйти, если мы станем сильны, — Рузвельт хмыкнул. — Но пока они будут пить из нас все соки.
— Они не вмешиваются…
— Не пытайтесь выглядеть тупее, чем вы есть, Уильям! Они пользуются тем, что залезли к нам на задний двор, они не платят ни цента пошлин, они скупают все, что можно, давая в лучшем случае десятую часть цены… Если мы позволим им так похозяйничать хотя бы год, даже не знаю, сможем ли мы оправиться и не превратиться в очередной Китай.
— Господин президент! — Уилки тоже ворвался в кабинет без стука.
Этот в отличие от Тафта еще верен Рузвельту, но вот уважения ему уже явно не хватает.
— Что-то срочное? — президент смерил разведчика тяжелым взглядом. Верный-то он верный, но Элис погибла именно из-за него.
— Луизианцы переходят в наступление.
— Они постоянно пытаются атаковать, — фыркнул Тафт. — Стратегия у них такая, изображать активность, тратя силы на всякую мелочь.
— На этот раз идет наступление по всему фронту. Сотни атак, и в случае малейшего успеха в брешь бросаются даже не роты, а полки и дивизии. А главное, поддержка новой радиовышки в Новом Орлеане. Они отправили корреспондентов на передовую, и те ведут репортажи о наступлении в прямом эфире!
— Передача с поля на всю страну? Невозможно.
— Они передают на свою башню. Там, судя по всему, делают запись на пластинки, а потом ведущий пускает в эфир самое интересное.
— Атака отчаяния? — нахмурился Рузвельт.
— Не думаю, — покачал головой Уилки. — А еще… Позвольте включить эфир, сейчас как раз будет ровно одиннадцать часов дня, а значит, они будут повторять…
— Что?
— Лучше послушайте! — и Уилки, не дожидаясь разрешения, подбежал к приемнику и попытался настроить его на второй канал.
Увы, когда Рузвельт его включал последний раз сегодня ночью, он рванул провода от злости, и теперь пришлось потратить время, чтобы привести все в порядок. В итоге, когда радио все-таки заработало, в эфире стоял только странный писк.
— И что это за чушь? — Рузвельт начал злиться.
— Мы пропустили описание, что ж, я расскажу сам, — Уилки был предельно собран и сух. — Русские назвали это радиографией. Они делают фото на месте прямо во время наступления, потом разбивают его на точки и передают их по радио. Есть сигнал — черный цвет, нет сигнала — белый цвет. Картинка получается очень упрощенная: двадцать точек в ширину, двадцать в высоту, итого четыреста знаков, которые они передают примерно за четыре минуты. И любой человек — любой! — может записать их на пластинку, а потом расчертить лист бумаги и зарисовать!
С этими словами Уилки вытащил из сжатой подмышкой папки листы бумаги. На одном был схематично изображен ведущий огонь броневик, на другом — бронепоезд на простеньком фоне, где даже в корявых немногочисленных точках угадывалась переправа в Батон-Руже [44].
— То есть они передают, а люди рисуют? — Тафт только головой покачал. — И не ошибаются?
— По инструкции нужно пропустить первые 8 символов, потом в конце каждой строки из 20 знаков идет контрольная сумма, чтобы проверить, правильно ли ты все закрасил. Если же зарисовка идет прямо в процессе передачи, как сейчас делают мои люди, то в это же время можно немного выдохнуть. Очень удобно.
— Какая-то непонятная чушь, — Рузвельт еще раз осмотрел рисунки, показанные Уилки. Интересно, необычно, но пока было совершенно непонятно, какая от этого может быть польза.
В этот момент передача писка закончилась, и радио снова заговорило простым человеческим голосом.
— Итак, поздравляем всех, кто зарисовал лицо нашего командующего, ведущего в бой войска Луизианы и Новой Конфедерации! И напоминаем, что специальные машины, которые смогут раскрасить для вас фотографии, передаваемые хоть с другого конца мира, уже поступили в продажу! Причем они будут работать уже в разрешении 100 на 100 точек, и мы обещаем каждую ночь передавать для вас уникальные снимки! Спешите заказать и купить. В любом торговом представительстве Новой Конфедерации всего за 49,99! Новая передача радиофотографии будет ровно в 12.00, а пока вернемся на поле боя…
— Ненавижу Гумилева. Этот его вечно бодрый голос, — Тафт скрежетнул зубами.
— Это вы еще его стихов не читали, — настроение Рузвельта вдруг скакнуло вверх. Почему-то после появления неожиданной технической новинки и, главное, после того как русские тут же попытались ее продать… Хотя почему попытались? Сколько людей уже сейчас от руки рисует картинки войны? Сколько их еще появится ночью, когда станция сможет работать не только по Америке, но и по другим континентам? Миллионы! И все они захотят прикоснуться к очередному русскому чуду.
А кто такое постоянно придумывал раньше? Кто мог бы устроить шоу из своего спасения? Только один человек…
— Господин Уилки, новая фотография готова, — в кабинет заглянул незнакомый лейтенант, и в его взгляде была самая настоящая паника.
Рузвельт усмехнулся, отодвинул Уилки в сторону и сам первым взял фото. Действительно, закрашенные квадратики. Вблизи — чушь, но если отодвинуть, то никаких сомнений. С листа линованной бумаги на президента смотрел живой и здоровый генерал Макаров. А если жив он, то и Элис тоже могла… Обязана была уцелеть!
