Дальше начинались варианты, с которыми уже можно было работать. Первый: вытягивание из прозябания в мертвой обороне по реке Колумбия частей генерала Шафтера. Даже интересно, это он сам решил положить все силы на защиту Портленда с Сиэтлом или же местные дельцы нашли путь к сердцу и кошельку покорителя Кубы. Второй: ослабление Першинга. Третий: усиление мобилизации. Я дочитал сообщение и откинулся на спинку своего рабочего кресла.
Вашингтон решил пойти по второму и третьему путям одновременно с добавлением горьких ноток Крампа.
— Кажется, янки вдохновились тем, сколько людей погибло в Мемфисе, — Огинский поджал губы.
— Скорее тем, что мы тут застряли, — я задумчиво покачал головой.
Самое неприятное — когда мы закончим зачистку, город еще и не на кого будет оставить. До этого всегда находились те, кто хотел и, главное, был готов взять власть в свои руки. Здесь же после поднятой Крампом волны просто не осталось людей, кому можно было бы доверить Мемфис. Даже найденные Казуэ филиппинцы при относительной лояльности интересовались исключительно деньгами…
— Знаете, Вячеслав Григорьевич, — неожиданно признался Огинский, — у меня после всего увиденного тут иногда возникают мысли: а может, плюнуть? Оставить Мемфис, блокировать его, чтобы другим не мешали — и пусть они тут сами делают, что хотят. Жрут друг друга… Но ведь нельзя.
— Нельзя, — согласился я.
Слишком много у нас было сдерживающих причин. Мораль и вера с одной стороны, железные дороги и артерия Миссисипи с другой — прям единство материального и нематериальных начал.
— Но хочется.
— Хочется, — я задумался. — А еще вы точно правы: с примером Мемфиса нужно что-то делать. Враг увидел, как, бросая в топку гражданских, он может получить то, что не давала ему армия.
— Сакральные жертвы, чтобы поднять тех, кто считает, что это не их война. И потери — времени, людей, техники, боевого духа — с нашей стороны.
— А почему мы теряем дух? Мы же все равно побеждаем.
— А вы думаете, нашим солдатам эта бойня легко дается? Одно дело размотать врага на поле боя, а другое — когда на тебя бросаются из каждого дома… Невольно задумываешься, а на той ли ты стороне. И еще подлость… Подлость врага ведет к смертям наших солдат, обидным, ненужным. И она рождает похожие хитрости в ответ, но…
— Я понимаю, — кивнул Огинский. — Это может разрушать душу.
— Бывают войны, когда нужно просто убить врага, бывают… — я невольно задумался о будущем. — Но это на самом деле очень тяжело. И мы просто не имеем права сделать вид, что ничего не случилось. Враг начал свой маневр, неприятный, грязный, но надо отвечать…
— В средние века, если крепость или город не сдавались, их отдавали на разграбление. Это неплохо остужало горячие головы соседей.
— Значит, вот и первый вариант. Ответим на жесткость жестокостью, на террор — еще большим террором…
— Значит, нет?
— Почему же! Это вполне рабочий вариант, но все же хотелось бы понять, а нет ли другого способа.
— Чего-то, способного прочистить мозги людей, которые ничего не хотят слушать? Которые стреляют в нас?
— Давайте оставим Мемфис, — я задумался. — Те, кто стреляли — ответят жизнью, никакого сожаления. Но вот для тех, кто только собирается сражаться… Неужели мы не сможем предложить им ничего, что смогло бы перебить сказки Крампа?
— В Новом Орлеане очень хорошо сработал «Декрет о земле», — потер лоб Огинский. — После него в Луизиану столько людей рвануло, но… Даже вздумай мы что-то подобное предложить другим городам, то кто же даст им нас услышать. Пара слухов, сотня-другая листовок — нам не перебить голоса рупоров Крампа и других дельцов, которые уже почувствовали и вошли во вкус новой власти.
— А вот зря вы так думаете, — у меня начала складываться картинка. — Некоторые слухи тем и хороши, что чем больше их пытаются заглушить, тем больше их разносят и тем больше им верят.
До этого я как-то не рассматривал вариант распространения революционной практики на другие города, считая, что это разом переведет местных дельцов на сторону врага… Тех, кто на юге очень хорошо влился в ряды Новой Конфедерации. Но если их же собратья на севере сами стали нашими врагами, так чего на них оглядываться⁈
— Значит… — Огинский прищурился.
Ему тоже понравился план, осталось только договориться о деталях. Ну и ждать новостей из Вашингтона. Несмотря на готовность к резким шагам, я все еще надеялся, что у Элис что-то может получиться. Тем более что ее отец точно был не из тех, кто был бы доволен поднимающей голову новой силой.
* * *
— Это черт-те что творится, — Теодор Рузвельт выслушал очередной доклад Уилки и на мгновение прикрыл глаза.
Очень хотелось, чтобы, когда он их откроет, все вокруг оказалось сном. Не оказалось.
— А что плохого? Главное же, мы нашли способ сдержать Макарова, — на диване в уголке сидел Гиффорд Пинчот. В начале кризиса Рузвельт отдалился от друзей, но потом успел понять, что только на своих товарищей по теннису на самом деле и может положиться.
— В примере, — объяснил Рузвельт, — все дело в примере. Никому не известный Крамп, чьим единственным достижением еще недавно была женитьба на дочери галантерейного короля Теннесси, объявляет себя чуть ли не губернатором Мемфиса, и все ему кивают. Да даже пара Макаровых будет не так страшна, как такой Крамп за нашей спиной. И главное, многие уже увидели его пример, осознали и начали повторять.
— Думаете, любой новый штурм города теперь будет таким кровавым? — Уилки сделал пометку себе в блокнот. — Может быть, тогда попробовать придержать таких вот Крампов?
— Самое обидное, что мы сами не можем это сделать, — Рузвельт встал из-за стола, подошел к графину и плеснул себе целый стакан обычной воды. Время, когда он мог позволить себе истерить и пить виски, тоже прошло.
— А кто может? — скрипучий голос Пинчота вернул Рузвельта к реальности.
— Как ни странно, Макаров. Если он сделает вид, что ничего не заметил, то все… Если же решит ответить — боже, мне, с одной стороны, страшно, что он может придумать, а с другой — я жду этого.
В этот момент в коридоре раздалась какая-то возня, неожиданно завершившаяся выстрелом. Троица джентльменов в кабинете переглянулась и потянулась к своим пистолетам, когда дверь распахнулась и в комнату с раскрасневшимся лицом вошла… Элис Рузвельт.
— Дочь, — голос президента дрогнул.
— Что за выстрелы? — Уилки подскочил к двери и выглянул наружу.
— Просто какие-то скоты решили, что без бумажки мне нельзя пройти к отцу, — на лице Элис появилось обиженное выражение.
Рузвельт не сразу понял, что часть фразы Элис сказала на русском, и, кажется, это была какая-то игра слов.
— Меня зовут Скотт, — издалека донесся обиженный голос секретаря.
Рузвельт бросил взгляд на Уилки: тот показал, что все чисто. Посторонних нет, весь шум и выстрелы — только из-за Элис, которую, возможно, стоило отругать, но президент был просто слишком рад, что та вернулась домой.
— Тебе нужно как можно скорее заехать к матери. Этель, Арчи и Квен очень скучают, а Теодор и Кермит задумались о военной карьере, им бы не помешала пара твоих советов.
— Совет будет один — пусть пока сидят дома, — рубанула Элис, и Рузвельт неожиданно осознал, что с трудом узнает дочь. Вроде бы внешне она и не сильно изменилась, голос и фразочки — почти как раньше, но в то же время как политик он чувствовал перед собой совсем не ту девчонку, что сбежала из дома пару месяцев назад.
— Очень грубо.
— Очень справедливо. Кстати, отец, я по делу, — Элис прошлась по кабинету, бросив насмешливый взгляд на стену со следами от разбитых бокалов. — Ты доверяешь этим двоим?
От последнего вопроса Уилки сразу подобрался, а вот Пинчот только улыбнулся. Он тоже понял, что девочки могут очень сильно вырасти за лето.
— Говори, — тон президента стал предельно серьезным. Возвращение Макарова из мертвых, Элис, которая именно сейчас решила вернуться домой, ситуация на фронте и тон девушки — все складывалось в одну картину.
