– Неспроста, – подыграла ему хозяйка. – После пережитого даже меня изводили бы кошмары.
– Извините, бабушка...
– Будет вам. Вий уверял, что вы не баловать отправились на скудельницу. И беспрестанно твердил, чтобы ты не связывался со взбалмошными особами княжеского рода.
– Есения не виновата. Мы шли в скудельницу из-за меня.
Морщинок на лице хозяйки изрядно поубавилось:
– Хоть ты не врёшь. Штопала твоего подельника и нарочно пугала его толстенной иглой. А он и не раскололся.
– Простите его, бабушка. Он выгораживал меня. Врать же вам я не хочу. И впутывать вас тоже. Прос...
– Достаточно извиняться, милый. Утром Дина и Флор отправляются навестить своего внука. Я попросила их проводить тебя на поезда до Собора.
Прежде чем Лев воспротивился, Баба Яра притянула его к себе. От неё пахло лекарствами, дух сдобы и трав, который сопровождал её летом, выветрился. Хозяйка пошатывалась, и мальчик понял, как сильно она исхудала за зиму.
– Я не гоню тебя, милый, – шептала она. – После случившейся беды тебе будет безопасней в Соборе. Опричнина не сунется к Трезубцу, а дознавателей Кагорта всегда водила за нос. Пойми: я не осилю тяжбу с ними. Моё время прошло.
– Понимаю, бабушка.
– Собери вещи, соседушки выйдут спозаранку. Подожду тебя в гостиной.
Пяти минут не потребовалось, дабы уложить пожитки в рюкзак. И когда Лев спустился на первый этаж, Баба Яра уже дремала в излюбленном кресле под охраной Проповедника.
– Береги её, – наказал мальчик коту и накрыл старушку вторым пледом.
На пороге Лев остановился, словно желал впитать в себя все крохи душевного покоя, каким наполняла свой дом хозяйка. Мальчик вдруг ощутил, что более не вернётся на «Нос мельника». Домом ему послужит древняя промёрзлая башня.
Добрые соседушки Флор и Дина по пути к станции беззаботно болтали меж собой. Благо они посчитали угрюмость и неразговорчивость Льва результатом раннего подъёма. После уже из окна первого трамвая милая пара стариков подметила небывалый наплыв городовых на улице. Они терялись в догадках о том, что же произошло в Ряженье. Сидящий рядом с ними трубочист умолчал о своей причастности к ночной шумихе.
На вокзале Златолужья ранних путешественников оказалось в несколько раз меньше, чем чиновников и стражей разных мастей. Досмотры, расспросы, подозрительные взгляды не задели пожилую пару провожающего «внука».
В суматохе на билетной стойке, знакомый прыщавый чиновник едва взглянул на подорожную грамоту Льва. Рядом образовалась толкучка, чаровники выпрашивали доступные билеты.
– Прошёл слух, будто город закрывается. Иноземцы стараются выехать в любом направлении, – торопливо объяснил молодчик. – Вашему внуку повезло, на «Изымяречной—Собор» осталось место в третьем вагоне.
Его старший коллега лихорадочно отбивал сообщения наподобие телеграфа. По невиданным Льву путям от станции Маревой дороги рассылался указ об остановке поездов в Златолужье.
– Припомню подобное лишь однажды, – без волнения сказал Флор. – Кто натворил пакости, равные чуме?
Чиновник, словно боясь замараться, оттолкнул от себя листовку с нарисованным человеком в маске:
– Мятежники, сударь.
– Негусто, – Флор без особого любопытства повертел листовку. – Разве маскарад не закончился до следующего Ряженья.
– Все мы носим маски, муженек мой, – Дина подхватила за локоть Флора и повела его от стойки. – Просто некоторые не скрывают их.
Распрощавшись с добрыми стариками, Лев поспешил к последней капсуле на перроне. Мальчик желал спрятаться от маячивших по вокзалу соглядатаев. Третий вагон в отсутствие пассажиров зачастую превращался в грузовой. Лев почувствовал себя почти в безопасности за баррикадой из тюков. Позади в клетке тихо блеяла козочка.
Смотритель во всю глотку кричал об отправлении, когда у люка капсулы послышался перестук трости. В захламлённый вагон протиснулся господин в приталенном сюртуке-визитке. Мужчина путешествовал франтом и налегке: в одной руке трость, в другой кожаный саквояж.
– Приемлемо, – оценил обстановку Феоктист Киноварный и, заметив Льва, добавил: – И спутники приятные.
Поверенный Собора разложил газету на скамейке рядом со Львом и уселся на неё.
– Какой поутру шум на вокзале, – продолжил Киноварный. – Хорошо, что мы успели урвать место. Нельзя Собору без нас начинать подготовку ко второму полугодию. До меня доходила весть, будто трубочист стал заметной частью общины.
Льву нечем было парировать: как трубочист он не достиг необходимых высот, а вот мастером вляпаться в передряги стал хорошим.
– Рад вашему возращению в Собор, сударь.
– Не сказать, что слишком скучал по своему морозному кабинету. И всё-таки свербела совесть. Ведь в башне ждут незаконченные изыскания. В том числе и наше общее, Лев.
– Оно мне уже не к спеху, сударь.
Киноварный приподнял бровь и сунул под неё монокль:
– Судя по всему, я запоздал. И всё же ты возвращаешься в Собор.
Под стеклом монокля Лев каждый раз чувствовал жар. Киноварный досконально изучал трубочиста, будто впервые его видел.
– Ты изменился, Лев. Вытянулся и ввысь, и в плечах, но главное – окреп духом. Чего ты хочешь от Собора сейчас?
– Я хочу быть полезным Трезубцу, – Лев желал иметь родной угол и защиту. – Хочу научиться обладать янтарём.
Лев жаждал знания, какие обещала женщина в янтаре.
Киноварный задумчиво погладил рыжину острой бородки.
– Хм, дабы обладать таким блюстителем, надобно иметь талант и мужество. Ведь любой инструмент раскрывается лишь в умелых руках. Не надумал ли ты вступить на путь ткача?
Киноварный не ждал ответа, вопрос был риторическим. Он открыл саквояж и достал фляжку-термос.
– Меня предупредили, что в третьем вагоне не подают горячий взвар, – он повернулся к козочке. – Прошу прощения, у меня всего две кружки.
Давление в капсуле-вагоне выровнялось, и мир за иллюминатором тронулся с места. Отпив напиток, Киноварный продолжил разговор:
– Чем смогу, тем помогу, Лев. Ты пей, пей. Мой навар успокаивает. Скажу по секрету, не переношу я поездки сквозь изломы пространства.
Киноварный впрямь вёл себя необычно. Его разговор перешёл на посторонние темы и скоро вовсе превратился в беседу с самим собой. И, прежде чем поезд пробил Пелену, Лев погрузился в сон без сновидений.
Артём Ерёмин
Дети, сотканные ветром. Часть 3
Глава 1. Возвращение.
Последний зимний месяц вьюговей в краю Собора славился и метелями, и морозами. Холода до треска берёз хватали рощу лешего. Ветер, мчавший из-за Пелены, вился колючей пургой. Редкие снегопады щедро настилали, и иногда сопка стряхивала с себя излишки, да так, что башня вздрагивала. Фумаролы на её склонах парили, словно облака протискивались из недр земли.
Жизнь вне стен Трезубца выморозилась. Весь скот упрятали в загоны, отапливаемые, как и теплицы, термальным источником. Водяной под толщей льда залёг до весенней оттепели. Даже леший не сумел противиться спячке и вернулся в лоно владетельницы. Ни дикая живность, ни пичужки не нарушали морозный покой края. Лишь порой в сторожке у ворот Собора тоскливо выл Репей под ругань привратника.
Оттого удивительней было видеть такое количество чаровников, вышедших под вечер. Отряд «мусорщиков» во главе с Первышем пробивали путь к каёмке Пелены. Рядом с границей скомканного пространства механизмы на сервомасле барахлили, потому подмастерья, вооружившись лопатами, выискивали в снежных завалах нити рельс.
— И какое лихо занесло к нам трубочиста? — лыбился Первыш.
Его вопрос не нуждался в ответе. Весь Собор знал, что после новогодних праздников ключник занялся Львом с остервенением. Уже два месяца мальчик и часа для передышки не отыщет.
После возвращения в Собор трубочисту дозволили посещать один урок в день. По прошлому совету Бабы Яры он выбирал мастерскую Скобели или занятия учителя Палиши. В оставшееся время Каспар находил работёнку по всему краю. Два месяца в новом году пролетели на одном дыхании.
