И последнее дело. Несмотря на то, что до отправления поезда оставалось чуть больше часа, я потратил его не на сборы, а на письмо. Одна копия императору Мацухито, вторая — Казуэ с Иноуэ. И каждому лично я расписал обстоятельства, при которых погиб генерал Хасэгава, и просил, если возможно, сохранить память о его судьбе и его подвиге. Прощальный долг.
Письма были переданы адъютанту, а я сам прыгнул в броневик, чтобы успеть на вокзал. Вещи? Вот их уже можно будет собрать и отправить следующими поездами. Когда-то я оказался в Харбине с пустыми карманами, сейчас буду проезжать мимо него почти точно так же. Почти… Только на этот раз я совсем не одинок.
Когда я уезжал в Америку, меня провожали китайцы, японцы, русские. Сейчас к ним добавились американцы, мексиканцы, филиппинцы — сотни и тысячи самых разных лиц и самых разных народов. Каким-то образом Инкоу стал надеждой на будущее для них всех. Я стал. И пока я побеждаю, так оно и будет.
Мысли прыгали от грустных до счастливых, когда прямо перед поездом меня перехватила та, кого я точно не ожидал тут увидеть.
— Элис? — я пожал протянутую мне ладошку. Или надо было не пожимать? Иногда путаюсь в этих правилах. — Какими судьбами?
— Решила составить вам компанию. Отстала от вас всего на два дня и, видите… Умудрилась пропустить целое покушение на вашу жизнь. Не могли подождать?
Ох уж этот американский юмор.
— Увы, это зависело не от меня.
— Понимаю, но теперь я планирую держаться к вам поближе. Вы же сможете выделить мне место? А то, представляете, начальник вокзала и начальник поезда оба мне отказали.
— Если вы не против разделить купе с моими адъютантами, — я решил, что такое предложение точно остановит Элис, но недооценил девушку.
— Уверена, мы с ними договоримся, — она и не подумала смущаться. — А пока расскажите мне про шторм, про убийц и про того японца, что пожертвовал собой ради вас.
— Не ради меня.
— Вот и расскажете! — Элис поправила юбки и, показав язык охране, пристроилась у меня за спиной.
Кажется, месяц в поезде будет совсем не таким спокойным, как я думал еще недавно.
* * *
Сколько занимает дорога от одного края России до другого? Еще недавно, в начале Японской войны, пока на Байкале приходилось ждать паромы, этот путь если занимал всего месяц — уже счастье. После строительства круговой дороги любой путешественник выигрывал до двух дней, но все равно долго… И в этом для меня всегда была какая-то тайна.
Вот вроде бы думаешь: откуда все эти безумные сроки, при том что простейшая математика дает нам совсем другой результат? Скорость 40–45 километров в час, расстояние 9 тысяч километров — сколько будет ехать поезд? Кажется, есть шанс уложиться в безумные 10 дней, но этот ответ не учитывает некоторые реалии царской России 1906 года.
Во-первых, пересадки — в Харбине, на границе, в Чите — иногда это требовало смены вагона, а иногда и целого поезда. Во-вторых, сама граница. Таможня и раньше боролась с контрабандой из Китая, а после войны некоторые особо бдительные чиновники могли задерживать людей и составы для оформления документов на целые недели. В-третьих, одноколейки. На многих участках поездам приходилось стоять, пропуская встречные составы с более высоким приоритетом. И вот часы складывались в дни, дни в недели…
Для всех, кроме нас. Литера «А» оказалась на самом деле невероятным подарком — куда до нее мигалкам на дорогах столицы в мое время. Новые поезда на пересадках ждали нас заранее, и, более того, их паровые машины запускали еще до нашего приезда, просто по расписанию — невероятная забота. Таможенники провожали нас голодными взглядами, но во избежание искушения даже не решились подходить. А встречные поезда… На нашем пути они были убраны заранее, а если что и попадалось, то это нас все пропускали.
В итоге на второй день мы проехали Харбин, а на третий уже была Чита. Снежные пустоши Маньчжурии сменились такими же снежными степями Забайкалья. Кажется, невелика разница, но на самом деле… Смотришь и видишь: сначала замершие речки, потом одинокие березки, а после им на смену приходят уже настоящие таежные леса Селенгинской долины. И тогда уже понимаешь: ты дома.
На подъезде к Иркутску мы огибали Байкал, и та же Элис на все это время прилипла к окну, рассматривая огромное замерзшее озеро с его ледяными торосами. И она же первая обратила внимание, что на вокзале Сибирского Парижа, как Иркутск когда-то стали называть после десятков сосланных сюда декабристов, нас встречают не только обычные горожане, но и солдатское оцепление.
— Интересно, — я размял кулаки.
А вот и первые сюрпризы от Родины.
Глава 20
Справа от нас Ангара, слева здание вокзала — пока еще одноэтажное, с успевшей где-то осыпаться и поправленной на скорую руку лепниной. За вокзалом водонапорная башня, склады, а дальше широкая земляная улица и весьма плотная застройка жилых кварталов. Почти все дома одноэтажные и деревянные, а тут еще снег — из-за этого создавалось ощущение, что город как будто вжат в землю, и коробочки городского гарнизона и линии оцепления еще сильней выделялись на этом фоне.
— Меня зовут Иван Петрович Моллериус, — поприветствовал меня на вокзале мужчина в мундире действительного тайного советника.
А высоко забрался губернатор Иркутска: 2-й класс в табели о рангах — равен адмиралу на флоте, выше генерал-лейтенанта на суше. Совсем как я после того, как Николай одарил меня погонами броневого генерала.
— Вячеслав Григорьевич Макаров, граф Маньчжурский, — представился я.
Мое возвращение на действительную службу все-таки еще в процессе, а так вроде выглядело солиднее. Вон и Моллериус сразу задумался.
— Пользуясь случаем, разрешите спросить, зачем вы выставили оцепление? — продолжил я. — А то мои генералы по привычке после Америки чуть не пустили вперед броневики.
— Вот поэтому и выставил, — нахмурился Моллериус.
— Объяснитесь.
— Вы привезли в мой город головорезов. А вы хоть раз задумывались, какой у них будет правовой статус в империи? Например, возьмем меня, — поднял указательный палец Моллериус. — Я закончил Санкт-Петербургский университет со степенью кандидата по праву, поработал в министерстве юстиции, в департаментах Правительствующего Сената, только потом попал в министерство внутренних дел, где прошел путь от служащего канцелярии в Гродно до губернатора Иркутска. И всегда, и везде я точно знал права — как свои, так и любого человека вокруг. А что эти люди? Как их судить, если они совершат преступление? Какие у них есть права? Как к ним обращаться? А как им самим писать прошение, если до такого дойдет? Это огромная правовая лакуна, и, пусть не я позволил ей появиться, мне пришлось взять на себя ответственность, чтобы не допустить ее последствий в моем городе.
Я слушал Моллериуса, и очень хотелось потрясти головой. Вот они проблемы «здорового» человека, который живет в мире бумаг, вдали от войн и потрясений. А я-то еще удивлялся, зачем Столыпин так спешил передать мне целую стопку подготовленных им за эту зиму всевозможных указов по Маньчжурии.
— Вот, допустим, драка, — продолжал Моллериус. — По договору с САСШ от 1832 года дела с их гражданами — а формально, не получив российское гражданство, ваши солдаты все еще являются их гражданами — находятся в консульской юрисдикции. Но есть ли у нас американский консул в Иркутске? Нет, конечно.
— Самих САСШ сейчас, кстати, тоже нет, — не удержался я.
— Тоже проблема. С Конфедерацией или КША у нас вообще договоров нет, преемственность старых еще не подтвердили. Хаос! Настоящий хаос! И в такой ситуации я просто никак не могу выпустить ваших людей в город.
В отдалении стояла свита губернатора, и пара человек в этот момент не удержались и вздохнули. Кажется, эти ребята не из чиновников, а из торговли, и я прекрасно их понимаю. Когда мимо пойдет такой поток людей при деньгах — а у моих солдат они точно есть — и ты не можешь от него откусить ни копейки. Обидно, но…
