— Есте-э-сственно, — Голицын сделал неопределенный жест рукой.
Повернувшись ко мне, Иван Иванович изобразил ироничное выражение лица и проговорил:
— Пойдем, зарегистрируемся, Стажер… Сейчас тут тесно станет от Рюриковичей, для таких мероприятий обычно дергают даже тех, кто не на службе, но вполне лоялен. Разберут все приличные места для проживания и работы. Они ж это… Великие Князья! А мы ведь с тобой, если подходить с точки зрения формального местничества, просто два хрена с куста: один — ублюдок-Рикович, второй — безродный Титов! Гляди, как сейчас на нас каждый рыжий-разноглазый сквозь зубы смотреть станет и разговаривать сверху вниз!
Переглянувшись, мы заржали как два стоялых коня, и пофиг, что между нами — лет двадцать разницы. Смешно же! Шеф протянул мне жетон сыскного приказа — и ободряюще кивнул:
— Давай, цепляй на пальто. Мы сами на этих родовитых цыкать станем!
Жетоны были красивые: у Риковича бляха отливала золотом, у меня — серебром. Эмблема Сыскного приказа: щит, меч и восьмиконечный крест, и лента с названием ведомства дополнялась в моем случае надписью «СТАЖЕР», а в случае Риковича — его именем и фамилией. Обычной пометки с буквами «З. Я» — земской ярыжка, или, например, «С. Я.» — если сыскарь работал в сервитуте — нам не полагалось, поскольку проходили мы как следователи по особым поручениям и находились в подчинении непосредственно главы Сыскного приказа, то есть — по сути, сами у себя. Очень удобно!
Я зацепил значок за карман и решил носить его с гордостью. А фигли там?
«Наша служба и опасна, и трудна!» — вырвалось откуда-то из подсознания, и я отмахнулся от этой мысли. Опять — Королев, зараза!
Вокзал располагался вне кольца крепостных стен, окружавших Александровскую Слободу — довольно скромный, двухэтажный, в том самом «кремлевском» стиле, с кокошниками и маковками, и никто нас отдельно не встречал: как я понял, не хотели создавать ажиотажа. Рикович был фигурой хоть и знаковой, но не очень публичной, никак не вписываясь в представления широкой публики о главе одного из самых могущественных ведомств Государства Российского. Я вроде как осенью побыл некоторое время локальной знаменитостью, после ингрийских мостов и бодания с Медным Всадником. Но, как и всякая сетевая сенсация — это быстро забылось везде, кроме Ингрии.
Опричники за нашими спинами тоже никакими выдающимися внешними качествами для Государевой Резиденции не обладали: служивые воины и маги в опричной зимней форме, с большими сумками — таких сюда в эти дни съезжались сотни, если не тысячи, поэтому мы спокойно обошли вокзал и по заснеженной аллее, с обеих сторон которой шевелили мохнатыми ветвями голубые ели, двинули к воротам крепости.
У ворот наблюдалось столпотоврение. Суетились журналисты, жужжали дроны над их головами, земские операторы со своими громоздкими камерами пытались установить аппаратуру… На фоне мемориала Неизвестным Воинам прославленный военачальник и великий пиромант — князь Вяземский, отец нашего Афони — давал интервью и, судя по его застывшему взгляду, в данный момент он кого-то цитировал:
— Родина наша — колыбель героев, огненный горн, где плавятся простые души, становясь крепкими, как алмаз и сталь! — рубил слова воин-маг, делая резкие жесты рукой. — Мы прошли через тяжелейшие испытания, мы победили в войне с извечным врагом, смешали с грязью злобу кровопийц и тиранов, разорвали на куски их огромные армии, стерли в пыль их замки! Вместе были мы, не глядя на происхождение, сословия и ранги, и земский воин поднимал упавший опричный штандарт, и эльфийский доброволец вставал на замену клановому магу, чтобы закрыть брешь в общем строю! И видеть сейчас, как раскалывается наше единство, как верные сыны своей Родины и беззаветно преданные Государю слуги теперь ходят, аки львы рыкающие, мечтая пожрать друг друга — больно! Больно и горько глядеть на это, ибо нет для России опасности большей, чем раскол и разъединение! К единству! К единству я призываю всех истинных патриотов и верных детей богохранимого нашего отечества…
— Он «димин», — бросил Рикович негромко, когда мы проходили мимо. — С ног и до головы. Его призывы к единству вызваны простой уверенностью, что Дмитрий станет следующим Государем как старший сын и фактический главнокомандующий. Он уверен — Василий не конкурент старшему брату, а слова Федора Ивановича о том, что у него есть совершеннолетний сын — пока только слова. Для людей типа Вяземского все предельно ясно: есть ар-р-р-рмия, есть Р-р-р-родина и есть Дмитр-р-р-рий! Кто не согласен — тот сволочь и пр-р-р-редатель, р-р-р-астрелять!
Шеф тяжко вздохнул, не выразив своего отношения к такой позиции великого полководца ничем, кроме этого нарочито-раскатистого «р». Кого-кого, но Риковича заподозрить в неуважении к вооруженным силам или в отсутствии патриотизма было просто невозможно, и поэтому я отнес его очевидно скептическое отношение не к солдатам, а к солдафонам, и не к патриотам — но к ястребам и вообще всем, кто работает топорно и видит мир без полутонов.
«К людям надо помягше! - второй раз за сутки дала знать о себе остаточная память Королёва. — А на вопросы смотреть — ширше!»
Я бы оценил юмор и поёрничал, наверное. Но мне было страшно подумать, что все это происходит не где-то там в телевизоре, а прямо тут, у меня под носом, и независимо от моего желания я являюсь непосредственным действующим лицом настоящей матерой политической дичи!
Как там этот вампир говорил, в Васюгане? «На золотом крыльце сидели…?» А можно, я еще посижу на крылечке, можно мне не подниматься по сраным ступенькам и не заходить в эти сраные золотые двери? Я не царь-царевич и не король-королевич, я из тех, которые «сапожник-портной», я, в конце концов, помощник слесаря, рабочий сцены, оператор шагающего погрузчика, сборщик мебели, специалист по библиотечным фондам и кровельным работам! Ну бы их нафиг, всех этих Дим и Вась, а?
Может, и вправду — Аляска лучший вариант? Элька точно со мной поедет, магия у нас есть, кое-какие деньги — тоже… Я даже остановился перед аркой крепостных ворот и сунул руки в карманы, пытаясь собраться с мыслями. Интересно — смогу я сбежать?
— Пошли, Стажер! — махнул мне рукой Рикович.
И я пошел.
* * *
Зря Рикович переживал — разместили нас классно. У него — достойный министра номер с огромной кроватью, джакузи, позолоченным холодильником, гардинами с бархатными кистями и прочими атрибутами роскоши. У меня — ничего такая комнатенка, одноместная, со своим санузлом и чистыми простынями. В соседних номерах наших опричников поселили, как я понял — и по бокам, и сверху-снизу, конечно — совершенно случайно. Гостиница называлась «Щенок и Веник», и, несмотря на то, что входила она в ведение Постельного приказа, опричниной тут все пропиталось всерьез. Портье — бородач со взглядом убийцы, горничные в передничках — с грацией чемпионок по рукопашному бою, а якобы деревянные двери — тяжелые, как два десятка железных ломов…
И что касается той самой фильтрации — нам тоже вроде как повезло. Мы должны были проверять на благонадежность Службу Протокола. Практически — мечта! Что такое Служба Протокола? Ну, они организовывают церемонии и мероприятия. В их ведении все аспекты этикета, церемониала, включая подготовку помещений, рассадку, вручение подарков и так далее, и так далее… На высшем уровне — это дьяки и стольники Постельного приказа, на базовом — те самые красивые девушки, которые выносят букеты на сцену, меняют бутылки с минералкой, проводят гостей на места, стоят и мило и резиново улыбаются во время мероприятий. Их мы и проверяли, этих красавиц. Сплошная радость, да?
Ну, как сказать…
Мы видели их совсем другими: ненакрашенными, напуганными, в растянутых свитерах, вытертых джинсах, мнущих свои руки и отвечающих на вопросы дрожащими голосами. Это было странно — знать, что тебя очень, очень сильно боятся. А как иначе? Менталист же! Самый страшный зверь!
— Курбанова Диана Фаридовна?
