Я полез в другой ящик, вытащил оттуда помпу "ремингтон" с чехлом, потом, подумав, докинул прямо в чехол две коробки патронов, с пулей и картечью. Товаром будет — надо же с чего-то начинать, верно?
Распахнувшаяся калитка вывела нас на обычную сельскую улицу — дощатые заборы, бревенчатые дома, на подклетях больше, то есть строились тут именно что по-северному. Из труб дым валит, в конце улицы церковь видна — идиллия, в общем. Снег утоптан и уезжен, под ногами скрипит. Где-то собаки брешут, но не здесь, на другой улице.
— Тут место интересное, — с ходу взялся учить Платон. — Территория Форта, но вроде как под контролем Города. Город с Фортом на ножах, но городские здесь тихо сидят в принципе, потому что дорога отсюда одна и отрезать от снабжения труда большого не составит.
— И чего им тогда тут надо?
— Нефть здесь есть. И заводик тут поставили, перерабатывающий. У Форта сил его отбить не хватит, да и рванут его городские, если наши в атаку пойдут. А так тут соглашение о разделе продукции — литр в Форт, литр в Город, и еще литр городским за себестоимость. Вот и получается тут междуцарствие некое. Менты местные, а гарнизон городской.
— А нам это чем грозит?
— Ничем, в принципе, горожане здесь не борзеют, — пожал плечами Платон. — Просто учитывать надо… в поведении. А само Лудино, таким образом, вроде как независимое получается. Они так думают, по крайней мере. И нам нормально с нашими делишками: с тутошней ментовкой договорился — и там хоть трава не расти, никто в твои дела не лезет.
— А кто лезть будет? — уточнил я.
— Да кто только не будет, Коль, — усмехнулся Платон. — У нас тут разгар девяностых, с примесью магии и постапокалиптики. И крышевать все всех рвутся, и долю тянуть, и рынки делить, а все кондукторы давно под Северореченском, к слову. Я один такой, наверное, бесконтрольный. И знаешь почему? Потому что дверь моя здесь. А городские северореченских в эти края на пушечный выстрел не подпускают, ну и я осторожный и с людьми дружу.
— Дружить надо, это точно, — согласился я.
У церкви дорога свернула к рынку, похоже, а у входа на рынок я увидел длинный двухэтажный бревенчатый дом с вывеской "Гостиница".
— Тут и пожрем, — показал на дом Платон. — А сельпо на рынке, прямо за гостиницей, туда и зайдем. Мить, если тебе в магазин не надо, может, ты пока столик займешь да пожрать закажешь?
— А что заказывать?
— А тут или курица, или свинина. И гарнир или картошка, или макароны.
— Заказывать-то чего?
— Свинину с картошкой, — хором выдали мы.
— И суп какой там у них есть на сегодня, — добавил Платон.
Дмитрий кивнул и свернул к гостинице, а мы вдвоем пошли дальше. Впрочем, далеко идти и вправду не пришлось: еще один бревенчатый дом с лаконичной вывеской "Магазин" оказался прямо за воротами. Поднялись на крыльцо, топая ботинками, чтобы с них снег сбить, я потянул дверь на тугой пружине. Пахнуло теплом и запахом нафталина, а мы вошли в полутемное помещение с дощатым прилавком, за которым сидел упитанный мужик в овчинном жилете, читавший книгу. Он посмотрел на нас вопросительно, но книги откладывать не стал.
— Здаров, Михал Степаныч, — поздоровался с ним Платон.
— Привет, Серега, — назвал Платона по имени мужик. — С чем пришли?
В магазине было все, от пакетов с крупой до ружей и винтовок, стоявших рядком в пирамиде. Одежда тоже была, с обувью, полушубки и валенки занимали целый угол. Еще в магазине было тепло почти до жары, пахло горелым деревом и горячим металлом.
— Человек с нами оттуда. — Платон показал почему-то на потолок. — А куртец у него не по сезону. И на продажу кое-чего имеет. Коль, покажи товар, — кивнул он мне.
Я выложил чехол на прилавок, со вжиканьем расстегнул молнию, открыл.
— "Рем-восемь-семьдесят", семизарядный, две коробки патронов в комплекте, — коротко описал я товар.
Продавец хмыкнул, явно стараясь изобразить скептицизм, взял ружье в руки. Покрутил, без большого знания явно, заглянул в затвор, дернул неуклюже цевье, щелкнул спуском, не слишком ловко приложив приклад к плечу, потом, явно не найдя, что еще можно сказать, просто спросил:
— Сколько хочешь за него?
— Девяносто золотом, — тут же ответил Платон. — Без торга.
— Ты с ума сошел! — замахал руками хозяин. — Больше полтинника…
— Степаныч! — Рука Платона взмыла в предупреждающем жесте. — Нет торга. В Форте дороже уйдет, я же знаю. Просто товарищу деньги прямо сейчас нужны, а то у него одни кредитки. — Речь завершилась чуть ехидной ухмылкой.
— А то моя вина, ага, — вздохнул я. — Я сюда прямо рвался.
— Не рвался, но попал.
— А это что у тебя? — Хозяин вдруг заинтересовался висящим на груди револьвером.
— По цене договорились? — вместо ответа задал я вопрос.
Степаныч вздохнул горько, на манер "давайте, грабьте", затем полез куда-то под прилавок, как оказалось — за деньгами. Затем на прилавке появилась груда мелочи, при ближайшем рассмотрении обернувшейся золотой. Монеты были разные, разной степени потертости, среди них и серебряный рубль затесался, но Платон быстро их пересчитал и ссыпал мне в ладонь, уверив:
— Все правильно, Степаныч, как всегда, без обмана.
— Так что за ствол у тебя, любезный? — повторил вопрос Степаныч. — Дорогой?
— Ствол дорогой… более или менее. — Я вытащил длинный револьвер из кобуры. — "Ругер Супер Рэдхоук" под "четыре пятьдесят четыре кэсалл". — Я откинул барабан и, высыпав патроны на ладонь, протянул оружие хозяину.
— У тебя там никакой магии? — чуть опасливо спросил тот, избегая брать в руки.
— Магии? — в первый момент не понял я.
— Да довелось тут всякое видеть, — пояснил Степаныч. — Мужику одному из Форта чародей ружье усовершенствовал типа. Кто чужой берет — его током шарашит. Шутник вроде. У нас, правда, дошутился — ружье отобрали все же и сломали к черту, а самого к лекарю с сотрясением мозга отнесли.
— Вот как… — задумчиво кивнул я, связав в цепочку оружие и чародея Саню. — Нет, пока без всякой магии.
Я отдал ему ствол и один из патронов, сказав только, чтобы поосторожней был. Как-то не показался мне Степаныч уверенным пользователем.
Пока Степаныч крутил в руках большой и тяжелый револьвер, слушая пояснения Платона, не сильно-то и разбиравшегося в предмете, я начал перебирать висевшие рядком тулупы, какими "магазин" тоже торговал. Обычные такие тулупы, только крашены в разный цвет. Есть простые белые, вроде военных, есть черные, а есть и настоящие дубленки, причем они подороже.
— Волк? — спросил я, снимая с вешалки на удивление добротную короткую серую шубу.
— Волк! — кивнул Степаныч. — Тепло — страсть. И сносу нет.
— Это я знаю.
Была у меня подобная когда-то. И в снег, и в мороз куда угодно в ней, только собаки не любили. Но так и я их не люблю, так что плевать.
— Почем?
На ценнике фломастером "25" написано.
— Четвертной, золотом, — сказал Степаныч. — А на кого патрон такой зверский?
— На медведя. Я серьезно, — добавил я, перехватив его ухмылку. — На Аляске первая самооборона от гризли. Рыбаки тех же ружей или винтовок носить не любят, мешают, поэтому такие револьверы и таскают. Я сам и таскал.
— Ну да, — нахмурился Степаныч, — вообще здоровый патрон, ага.
— Так я шубу беру?
— Бери, бери, — закивал он. — А еще такой револьвер есть?
— Нет больше, — соврал я. — Этот на мне был, один такой.
Не надо торопиться. Деньги есть — пока осмотрюсь. А так у меня пятьдесят разных стволов в пикапе, не считая всего прочего.
В общем, вышел я из магазина в волчьей шубе и с сумкой, в которой лежала моя куртка. Хотел и валенки взять, но передумал: ботинки у меня на любой мороз годятся, тоже торопиться смысла нет. Да и машину вести в валенках не очень. А вот Платон, к слову, в подшитых валенках уже топал, и в таких же почти все встречные прохожие были. Простая жизнь.
