Как и у Расгулова из десятого «в».
- А вы смутились, я вижу? – спросил аудитор, участливо заглядывая мне в лицо.
- Нет, - ответила я сдержанно. – Просто удивлена. Как-то неожиданно - встретить вас здесь.
- Почему – неожиданно? – пожал он плечами. – Вы сами презентовали мне это милое место. Расхваливали местную похлёбку и отбивные.
- Надеюсь, вам понравилось, - произнесла я, чувствуя всё большую неловкость.
- Повар готовит отменно, - охотно подхватил синьор Кот. – И отбивные – чудесны. Оказывается, их вымачивают в молодом виноградном вине, потом натирают специями и чесноком… Я даже попросил рецепт, чтобы мой повар приготовил то же самое, когда его светлость осчастливит мой дом визитом.
Вот так, значит. Намекнул, что он с герцогом Миланским на короткой ноге.
- А моё варенье вы не пробовали? – невинно поинтересовалась я. – Возможно, его светлости больше понравятся засахаренные фрукты, чем отбивная?
- Варенье тоже выше всех похвал, - так и просиял аудитор. – Теперь я понимаю, почему из-за него вся округа сходит с ума. Только и слышно – варенье от синьоры Фиоре… Великолепная морковка…
Больше всего я надеялась, что в этот момент не пошла красными пятнами. И ещё понадеялась, что господин Кот слышал только мой вариант морковной песенки, а никак не расширенный, с куплетцами про деревню, где морковка растёт лучше.
- Значит, ваша поездка не прошла даром, - сказала я, принудив себя улыбнуться. – Главное, чтобы его светлость остался доволен.
- Его светлость всегда был доволен моей работой. Надеюсь, не подведу его и в этот раз, - любезно признался мне синьор аудитор.
Надо же. И у него есть надежды. С виду – человек как человек. Может, и обойдётся…
- Но, вообще-то, я ехал к вам, - вдруг сказал аудитор ещё любезнее. – Хотел расспросить, как проехать к вашей вилле, но тут вы сами явились. Так что это – знак судьбы, дорогая синьора.
Мастер Зино как раз выходил из кухни, но, услышав последние слова, благоразумно юркнул обратно. И я осталась один на один с котом, у которого бархатные лапки, а в лапках – острые царапки.
- И… что вам от меня нужно? – спросила я, стараясь выглядеть спокойно и услужливо, как и полагается честной вдове, которая от всей души хочет помочь правосудию найти убийцу мужа.
- Я был у вашего адвоката, - доверительно продолжал синьор Медовый Кот, - уже сообщил ему… Кстати, оказывается, у него скоро свадьба. У синьора Марини. Вы знали об этом?
- Конечно, знала. Он женится на самой красивой девушке нашего города, - сказала я, лихорадочно соображая, что такого решил сообщить мне аудитор, если сам притащился в Сан-Годенцо.
И зачем, собственно, наведывался к Марино, если хотел поговорить со мной. Адрес узнавал? Или собирал информацию? И что, интересно, Мариночка ему наговорил? Учитывая нашу последнюю встречу… в кустах…
- Синьорина Барбьерри считается самой красивой? – уточнил аудитор. – А я слышал, что самой красивой здесь считают вас.
- Вы мне льстите, - сказала я замогильным голосом.
Вот и приехали, ягодки мои сладкие. Не просто так он завёл разговор про свадьбу Козы. Поди, папочка с мамочкой уже нажаловались, что некая развратная вдова соблазняет некого невинного младенца.
- Ничуть не льщу, - заверил меня аудитор. – Только повторил то, что слышал. Я здесь совсем недавно, но уже понял, что вы тут – настоящая легенда.
- Надеюсь, вам это не мой адвокат разболтал? – попыталась я перевести разговор в шутку, а сама нервничала всё сильнее. – Если это он, придётся урезать ему жалование. За разглашение деловой тайны.
- Нет, с синьором Марини мы говорили о другом, - любезно ответил аудитор.
- И… о чём же? – я невольно облизнула пересохшие от волнения губы.
- Я сказал вашему адвокату, что тело вашего мужа будет выдано для похорон. Можете предать его земле завтра. Из-за состояния тела я распорядился, чтобы его отпели в церкви Локарно, так что вам придётся прибыть туда завтра. Вы же приедете на поминальную службу по вашему дорогому супругу?
Он смотрел на меня такими чистыми и честными глазами, с таким искренним сочувствием, но почему-то мне очень хотелось спрятаться от этого взгляда под стол.
- Конечно, приедем, - заверила я аудитора. - И я, и его дорогая матушка, и его брат, и его сёстры. Все мы придём, чтобы проводить дорогого Джианне в последний путь.
- Примите ещё раз мои соболезнования, - сказал аудитор. – Понимаю ваше горе и надеюсь, вы позволите мне оплатить похороны вашего мужа. Господь заповедал помогать сиротам и вдовам. У вас, кстати, детей нет?
- Нет.
- Как печально, что после смерти мужа не остаётся утешения в детях, - скорбно покачал головой синьор Тиберт. – Хорошо, что остались хотя бы деньги и имущество…
- Если вы разговаривали с синьором Марини, - быстро сказала я, - то знаете, что после Джианне мне достались лишь усадьба, приобретенная по дешёвке, и десять монет, которые синьор Марини сразу же забрал в качестве оплаты его услуг. Так что никакого утешения, синьор. Просто никакого утешения. Одно любое горе. И я очень благодарна, что вы расщедрились и помогли бедной вдове оплатить похороны. Вы так добры… В наше время редко встретишь такого доброго человека… - я болтала напропалую, надеясь, что аудитору надоест меня слушать и он вернётся за столик, а ещё лучше – уберётся в свой Милан.
Мой метод сработал, и синьор Банья-Ковалло с улыбкой заверил, что всегда готов прийти на помощь ближнему, а потом милостиво отбыл к своему столику, заказав ещё варенья.
Я постаралась быстренько покончить с деловыми вопросами и изо всех сил сдерживалась, чтобы не смотреть в окошко, в сторону площади, выглядывая Марино Марини. Потому что аудитор хоть и ел варенье, но мне всё казалось, что он не спускает с меня глаз. Совсем как кот, который притаился возле мышиной норки.
Когда мы с Ветрувией ехали обратно, я сообщила ей, что завтра похороны Джианне.
- Скачешь Ческе, хорошо? – попросила я её.
- А сама что? – Ветрувия внимательно посмотрела на меня. – Боишься, что ли? Чего боишься?
- Не боюсь, - покачала я головой. – Просто неспокойно на душе. Ещё аудитор этот…
- Но если он отдал тело, значит, всё хорошо.
- Угу, - промычала я.
Если бы хорошо. Если бы, дорогая Труви.
На следующий день всё наше семейство в полном составе, включая тётушку Эа, с утра пораньше отбыло в Локарно. У меня не было черной траурной одежды, но Ветрувия ссудила мне чёрных кружев, чтобы прикрыть волосы. Мы с тётушкой Эа и Ветрувией ехали в повозке, остальные топали своими ногами. Ческа попыталась качать права, заявляя, что она – убитая горем мать, и у неё нет сил идти, но Ветрувия тут же предложила ей остаться. Стонать Ческа сразу перестала и угрюмо потопала по дороге, а следом за ней потянулись Миммо и Жутти, а за ними – Пинуччо.
Когда мы дотащились до Локарно – уже уставшие, все в пыли и основательно пропотевшие на жарком солнце, нам ещё пришлось выдержать долгую службу, пока священник перечитал над гробом с десяток длиннейших молитв. Хоть в гроб насыпали колотого льда, и закрыли крышку, но запах всё равно стоял такой, что мы с Ветрувией закрывали лица фартуками.
Остальные тоже прикрывались – кто платками, кто просто рукавом. С одной стороны, это было очень удобно – можно было изображать безутешное горе. Ческа с дочерьми стонали и выли, причитая на разные лады, отчего священник то и дело сбивался, и прощание с Джианне всё затягивалось.
Людей было немного, кроме нашей семьи – двое или трое незнакомых мне старушек. Аудитора не было, и я с облегчением выдохнула. Может, Труви права. Покрутился тут и уедет, сообщив, что кондитера прикончили неизвестные.
Ага. Мышьяком…
Наконец, неприятное дело было окончено, гроб перенесли в церковную ограду, опустили в могилу, и все мы бросили по горсти земли.
Священник прочитал ещё одну молитву – слава Богу, короткую, и мы, отправив Джианне в последний путь, с чистой совестью приготовились отправиться в обратный.
