Аудитор ничуть не смутился, а опустил руку, освобождая свой нос, и приветливо мне кивнул.
– Доброго дня, синьора Фиоре, – сказал синьор Медовый кот и поднялся с лавочки, одёргивая куртку.
– Как вы посмели? – напустилась я на него. – Это тайна исповеди, вообще-то!
– Это было ради установления правды, – ответил он таким тоном, что ещё больше разозлил меня.
Но злиться на приближённого герцога – занятие неблагодарное.
– Господь накажет вас за обман! – сказала я, не зная, чем ещё можно припугнуть особу, приближённую к герцогской короне.
Но на аудитора и это не произвело ни малейшего впечатления.
– С Господом я сам договорюсь, – заверил он меня. – А вот вы не боитесь кары небесной? Это ведь вы залезли в мой кабинет и в дом судьи в Локарно. Что искали? Документы о смерти мужа?
Весь мой бойцовский пыл разом угас. Я оглянулась, убедившись, что в церкви никого нет, и ответила, благоразумно понизив голос:
– Это всё неправда!
– Не надо врать, синьора. Я же не ваша глупая лошадь, – усмехнулся аудитор. – На окне в судебном здании – лоскут от вашей юбки. Оставленный в доме судьи фонарь – тут не надо быть гением мысли, чтобы обо всем догадаться.
– Фонарь-то тут при чём?! – перепугалась я не на шутку. – Фонарь вы мне не пришьёте, а юбку я порвала в вашем кабинете, когда была у вас на аудиенции. Подходила к окну и зацепилась. Да мало ли похожих юбок на свете!
– Встречаются, – согласился аудитор. – Но самое интересно, что обрывки этой юбки – разорванной почти по всем швам – я нашёл на постоялом дворе в Локарно. В той комнате, где заночевали вы. А устроил вас туда некий молодой синьор. Как сказал хозяин – ангельски красивый. Но это тоже не факт… Мало ли красивых людей на свете? Но вот ведь какая интересная вещь… – он нарочито задумчиво возвёл глаза к церковному своду и потёр подбородок, – Фонарь сделан не в Пьемонте. На нём клеймо кузнеца из Болоньи… И я подумал – у кого из жителей этого края и каким образом может оказаться такой фонарь? Если только какой-то житель Болоньи переехал сюда… Или кто-то учился в Болонье… Наверное, какой-то юноша, бывший студент. Фонарь-то совсем новый…
Так. Марино попался. Это очевидно. А он был уверен, что на фонарь к лицу не пришьёшь! Наивный!
– Это мой фонарь! – сказала я отчаянно. – Я была актрисой в передвижном театре, мы много путешествовали с труппой, были и в Болонье, там я купила этот фонарь. Клянусь, что не замышляла ничего плохого, и была совершенно одна.
– Да, он мне то же самое сказал… – задумчиво заметил аудитор
– Кто? – выдохнула я.
– Ваш адвокат, синьор Марини, – медленно произнёс аудитор. – Он сказал то же самое – что фонарь принадлежит ему, что он залез в здание суда и в дом судьи, чтобы посмотреть заключение по смерти Джианне Фиоре. Разумеется, не замышлял ничего дурного и был совершенно один.
Это был провал. Полнейший и бездарнейший провал нашей с Марино деятельности в роли взломщиков-домушников.
– Что вы предпримете? – спросила я напрямик.
Некоторое время аудитор внимательно смотрел на меня, чуть улыбаясь уголками губ. Я затаила дыхание.
– Пока не предприму ничего, – ответил синьор Медовый кот, только что поймавший двух глупых мышат в мышеловку. – Пока я выясняю, что тут происходит. Пока ваша исповедь принята, грехи отпущены, можете идти. Но если задумаете в чём-то признаться…
Я вылетела из церкви, даже не попрощавшись.
Ветрувия и тётушка Эа ждали меня в повозке, остальные Фиоре потопали домой, не дожидаясь нас.
– Ну как? Отпустили тебе грехи? – спросила Ветрувия, лениво потягиваясь и подбирая вожжи.
– Да, – коротко ответила я, забираясь в повозку. – Поехали.
– Ага, поехали, – согласилась Ветрувия. – И так полдня потеряли. Придётся сегодня в самый солнцепёк поработать.
– Не придётся, у меня дела, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что делать, и кто в этом во всём виноват. – Сейчас отвозим тётушку Эа домой, потом едем в Сан-Годенцо. И это надо сделать как можно быстрее. Труви, постарайся, пожалуйста.
– Что за дела? – удивилась я.
– В качестве покаяния мне велели поставить три свечки в остерии мастера Зино и помолиться святому Амвросию, – я снова начала грести грехи, сознательно солгав.
– Они там спятили, что ли? – хихикнула Ветрувия, погоняя лошадь. – Какое-то странное покаяние.
– И не говори, – согласилась я.
– Ладно, уважим Господа Бога и его слуг, – моя подруга ловко развернула лошадь, направляя её с площади в переулок. – Хоть бедолагу Джианне похоронили, и то хорошо. А то помер не по-человечески, да ещё столько времени провалялся в леднике, как кусок протухшей рыбы.
Меня замутило, после её слов. И снова я почувствовала тот противный запах гнили. Наверное, мои волосы и одежда пропитались этим запахом. Но вымыться я уже не успею. Потому что надо срочно, прямо очень срочно поговорить с Марино Марини. Даже если он будет визжать и отбиваться.
Добросив тётушку Эа домой, мы с Ветрувией дали немного отдохнуть лошади, и сразу поехали в Сан-Годенцо. Я даже не стала придумывать предлог – варенье, там, отвезти, купить что-то на виллу...
По дороге я молчала, обдумывая ситуацию с аудитором, и Ветрувия это заметила, конечно же.
– Ты чего такая хмурая? – спросила она шутливо. – Тебе не все грехи, что ли, отпустили? Парочку оставили?
– Нет, всё простили, – ответила я ей в тон. – Они бы лучше так долги прощали, как грехи.
Моя подруга весело посмеялась, но я только и смогла, что выдавить улыбку.
Повозка протащилась по дороге ещё с полчаса, Ветрувия успела спеть все куплетцы из песенки про сладкую морковку, а потом опять спросила:
– Да что с тобой? Из-за Джианне, что ли, распереживалась? Брось! Другого найдёшь.
– Ты права, – согласилась я, только чтобы она отвязалась от меня и дала подумать.
В Сан-Годенцо мы сразу отправились к маэстро Зино, я оставила там Ветрувию с повозкой и лошадью, а сама перебежала площадь и зашла в здание адвокатской конторы.
Мне повезло – Марино был здесь, но как раз собирался уходить, я поймала его на пороге. Адвокат снова был в чёрной долгополой накидке и чёрной шапочке. Я уже знала, что так он одевается, если предстоит выступать в судебном заседании.
– Надо поговорить, – я без обиняков толкнула его в грудь, отправляя обратно в кабинет, выставила вон обалдевшего от такого обращения Пеппино и закрыла за ним дверь.
– У меня нет времени, синьора, – произнёс адвокат довольно холодно, усердно отводя при этом глаза.
– А придётся найти, – сказала я, взяла его за кружавчики на груди и заставила сделать несколько шагов назад, чтобы отошёл к противоположной стене.
– Вы что себе позволяете… – произнёс Марино весьма неуверенным тоном.
Зато посмотрел на меня.
Прямо на мои губы.
– В глаза смотри! – зашипела я на него, стараясь говорить потише, чтобы Пеппино, обожавший подслушивать под дверью, ничего не разобрал.
Бесстрашный воин против германцев, уличных хулиганов и колдовских деревьев медленно поднял взгляд.
– Фокус сюда, – велела я ему, указав правой рукой себе в правый глаз. – Ты что наболтал миланскому аудитору? Ты почему мне ничего не рассказал? Если решил взять вину на себя, то хоть как-то бы сообщил! Письмишко бы написал! Ты понимаешь, что мы себя выдали этому миланскому коту с потрохами?! Как ты адвокатом работаешь, если так легко попадаешься?
Некоторое время он молчал, хмуря брови, а потом усмехнулся.
Я готова была укусить его за эту ухмылочку! Нашёл время ухмыляться!
Он откинул голову, прислонившись затылком к стене, а я продолжала держать его за манишку – или что там у них носили в это время.
– Ну? – грозно потребовала я, потому что молчание затягивалось.
– А ты что сказала? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.
– Разумеется, взяла всю вину на себя, – огрызнулась я. – Сказала, что ты ни при чём. Только вряд ли он поверил.
– Вряд ли, – согласился Марино.
