- Синьора Фиоре! – окликнул вдруг меня священник. – Задержитесь, прошу вас. Мне надо с вами поговорить.
- Ну что ещё… - заворчала Ветрувия.
- Наедине, - строго заявил священник, и моей подруге ничего не оставалось, как отбыть с остальным семейством в сторону лошади.
А мне ничего другого не оставалось, как встать перед святым отцом с видом смиренной овечки и приготовиться слушать.
- Вы уже давно живёте в нашем приходе, - священник смерил меня неодобрительным взглядом, - а я ни разу не видел вас в церкви. Поступило прошение от миланского аудитора синьора Банья-Ковалло.
Я чуть не закатила глаза, услышав это. Всё-таки выполнил своё обещание. Позаботился о душе бедной вдовы. Лучше бы помог материально.
- Синьор Банья-Ковалло просит, - важно продолжал священник, - помочь вам найти духовника. Приход решил назначить вам отца Бартеломью. Он уже ждёт вас исповедальне.
- Сейчас?! – переполошилась я. – Но… у меня такой день… Мужа похоронили… Дайте хоть в себя прийти… И у меня престарелая тётушка, ей надо поскорее домой…
- Все дела подождут, если речь идёт о спасении души, - назидательно произнёс священник и для пущей убедительности вскинул к небу указательный палец. – Исповедь облегчает любое горе. Именно потому, что в вашей жизни случилась такая потеря, вам и надо поскорее исповедоваться. Облегчить груз греха, очистить душу. Прошу вас, синьора, - и он приглашающее повёл рукой в сторону церкви. – Если так беспокоитесь за престарелую тётушку, то расскажите поскорее о своих грехах и отбывайте с миром.
Мне ничего другого не оставалось, как вернуться в церковь, где пахло ладаном, цветами и… гниющей плотью.
Я постаралась не дышать, пока священник проводил меня в исповедальню – маленькую комнатку в уголке церкви, в стороне от скамеек, на которых сидели прихожане.
Комнатка была без двери, просто занавешена плотной тёмной тканью. Рядом была ещё такая же занавеска, и я догадалась, что там будет находиться исповедник.
Внутри стояла маленькая скамеечка, я села на неё, занавеска на входе опустилась, стало полутемно и очень тихо.
Но, по крайней мере, здесь пахло только воском. От свечки, горевшей на полочке справа от меня.
И что теперь делать? Начинать каяться?
Я глубоко вздохнула, не зная, с чего начать, но тут справа от меня скрипнуло, пламя свечи колыхнулось, и открылось зарешеченное окошечко. По ту сторону решетки было темно, тем более что рядом со мной горела свеча, она мешала что-либо рассмотреть.
Понятно, всё сделано, чтобы было видно меня, а не чтобы видела я.
За решёткой кто-то был. Я услышала шорох и дыхание, а потом низкий мужской голос слегка гнусаво произнёс:
– Слушаю вас, дочь моя.
– Простите мне мои грехи, – тут же зачастила я, стараясь поскорее покончить с этим делом. – Я часто сердилась, иногда ругалась, злилась, говорила неправду…
– Подождите, дочь моя, – перебил меня священник. – Это исповедь, а не забег с сырыми яйцами на ярмарке. Давайте по порядку. На кого вы сердились?
Я подавила тяжёлый вздох. Всё ясно. Быстрой исповеди не получится. Отец Бартеломью оказался основательным занудой и решил, по-видимому, исполнять просьбу (или приказ) миланского аудитора со всем рвением божественной души.
– Так на кого же? – повторил священник.
– На многих, – обречённо заговорила я. – На покупателей, когда они торгуются, на родственников, когда они говорят глупости. Ещё я сердилась на нашу лошадь, потому что она не слушается меня, когда надо срочно куда-то поехать…
Когда я перешла к сороке, которая капнула помётом на мою рубашку, священник мягко остановил меня и предложил перейти к греху словесной брани.
– И тут со многими согрешила, – призналась я, постаравшись, чтобы голос звучал как можно жалостливее. – С синьором Зино ругалась – когда при нашем знакомстве принял меня за… за недостойную женщину. С его помощником ругалась – потому что он меня терпеть не может и всё время подначивает синьора Зино прекратить деловое сотрудничество со мной. С горшечником ругалась! Он поставки товара отменил без предупреждения! А синьор Зино? Этот, вообще, устроил на меня настоящую травлю, в суд подавал…
В течение минут пяти священник выслушивал мои жалобы, и когда я перешла к лошади синьора Луиджи, поинтересовался о грехе лжи.
– Ой, и тут согрешишь, святой отец, – призналась я, как на духу. – Вот сами подумайте. Приходит до двадцати заказчиков в день. Всем надо сварить варенье, и всем это надо срочно. Но у меня очередь на месяц вперёд. У меня рабочих рук не хватает. И приходится нагло врать. Мне так стыдно за это, но что поедлать? Говорю, что у нас заказ для герцога Миланского. Во-первых, это и уровень заказов повышает – вот, мол, смотрите, вдова Фиоре варит варенье для самого герцога! Значит, хорошее варенье, надо брать. А во-вторых, не скажешь «сварите сейчас варенье для меня, а герцог подождёт». Вот так и вру, грешница…
– Думаю, Господь Милосердный охотно простит вам этот грех, дочь моя, – сказал отец Бартеломью, и мне почему-то показалось, что он улыбается.
Я понадеялась, что смогла достаточно убедительно сыграть провинциальную торговку сладостями, но тут последовал новый вопрос:
– А что скажете насчёт греха вожделения и блуда, дочь моя? Вы одинокая женщина, сегодня предали земле вашего супруга, но вы ещё достаточно молоды, чтобы жить одной.
– Пока даже думать об этом не могу, – ответила я быстро. – У меня ещё так болит сердце по моему мужу, да и дел столько, что не до личной жизни. У меня семья, её прокормить надо…
– Вы – молодая, обеспеченная женщина, в самом расцвете сил, – продолжал священник. – Даже до Локарно доходят слухи, что вы смутили покой мужчин целого города Сан-Годенцо.
– Уверяю вас, слухи весьма преувеличены, – заверила я его горячо. – Просто по роду моей работы приходится общаться с мужчинами. А мужчины, знаете, существа такие – говоришь «нет», а им слышится «может быть, если проявите настойчивость». В наше время так трудно оставаться добропорядочной женщиной, святой отец, но я прилагаю к этому все усилия. Даже палку с собой вожу. Для особо непонятливых.
– Понимаю вас, – посочувствовал отец Бартеломью. – Но тут главное, чтобы ваше сердце оставалось чистым. Чтобы вы не пускали в душу соблазн. Тело немощно, оно всегда откликается на горячие волны плотского искуса.
– Не волнуйтесь, отец мой, – заверила я его от всего моего чистого сердца, – это в мои планы точно не входит. Сейчас вызреет смородина – вот тут пойдёт горячая пора, я вас уверяю. Не до плотских искусов! Тут главное побыстрее собирать, да варить.
– Похвальное рвение. Как говорится в притче Соломоновой: мудрая жена устроит дом свой. Это хорошо, что вы так стараетесь о благе своей семьи. Но к нам пришла жалоба, что вы соблазнили и вступили в греховную связь с неким юношей, адвокатом из Сан-Годенцо…
– Наглая ложь! – воскликнула я, так и подскочив на лавочке. – Жалоба от Барбьерри, я полагаю? Так тут всё просто! Я сотрудничаю с остерией, которая конкурирует с остерией, что принадлежит синьору Барбьерри. Отсюда и ноги растут у всех этих жалоб!
– То есть у жалобы нет оснований? – уточнил священник. – Может быть, вас что-то связывает с этим юношей?
– Абсолютно ничего! – горячо ответила я. – Только деловой контракт! Чтобы вы знали, синьор Марини – благородный молодой человек. В нём прекрасная внешность соединилась с прекрасной душой и благородным сердцем. Редко такое встретишь. И у него есть невеста, и он верен ей… – тут я осеклась.
Какие-то странные вопросы задаёт этот священник.
Священник ли?!.
Я подорвалась со скамейки пулей, выскочила из исповедальни и в одно мгновение отдёрнула занавеску, открывая соседнюю комнатку.
Так и есть. Там на скамеечке, вытянув длинные ноги, сидел миланский аудитор – синьор Банья-Ковалло, и зажимал нос, чтобы говорить гнусаво.
Глава 2
– Вы что за представление устроили? – начала я свистящим шёпотом, потому что была возмущена до глубины души.
