Хохот грянул такой оглушительный, что я вздрогнула от неожиданности. Хохотал даже судья, вытирая глаза кружевным платочком. Даже конвой смеялся, позабыв, что следует охранять подсудимого. Некоторые так ослабели от смеха, что прислонились к стене или повисли на плече у рядом стоящих. Обелини, заржав, как жеребец, рухнул на стул, сдёрнув красную шапочку и обмахиваясь рукой. Не смеялись только обвиняемый и сам виновник судебного беспорядка – синьор адвокат.
Еле выговаривая слова и постоянно прыская, судья огласил вердикт:
– Подсудимый Дуранте Азинелли приговаривается к штрафу в пользу казны и в пользу семьи покойной синьоры Ржа… Азинелли! Судебное рассмотрение закончено! – он поднялся из кресла и удалился, всё ещё покатываясь от смеха.
Марино сделал в сторону обвинителя полупоклон, синьор Обелини ответил таким же коротким поклоном, натянул красную шапочку почти до ушей, подхватил свои бумаги и ушёл, сопровождаемый шутками и смехом.
Все смотрели на уходившего посрамлённого обвинителя, но я смотрела на Марино Марини. Он подошёл к убийце, похлопал его по плечу, и пока снимали кандалы, лицо у синьора Азинелли сморщилось, как печёное яблоко, и он… заплакал. Тихо, отворачиваясь, чтобы не заметили слёз. Марино сразу заслонил его собой, оставаясь таким же восхитительно спокойным и невозмутимым. Когда кандалы были сняты, осужденного отпустили. Он неуверенно шагнул к выходу, и его встретили дружескими тычками и поздравлениями.
Родственники покойной синьоры Азинелли тоже, кстати, выглядели не слишком огорченными. Они прошли мимо меня, горячо обсуждая, кому из них какая часть штрафа полагается.
Но, конечно же, главные овации заслужил синьор адвокат. Когда он направился к выходу, его проводили такими восторженными воплями и визгами, что впору было затыкать уши.
Проходя мимо меня, Марино взглядом велел мне идти следом.
Я выскользнула из зала суда вместе с толпой, и догнала адвоката на середине площади.
– Идём в «Чучолино», там можно поговорить без свидетелей, – коротко произнёс он и ускорил шаг, а я засеменила следом, на некотором расстоянии.
Глава 3
В остерию мы с Марино вошли не вместе, но как только он попросил «отдельный кабинет», маэстро Зино тут же с пониманием подмигнул мне, а Ветрувия ухмыльнулась и сделала вид, что заметила что-то интересное в окне.
Я только вздохнула, но объяснения, что это не то, что они подумал, оставила на потом. Сейчас были дела поважнее.
Марино попросил сыра и черешневого варенья, и когда заказ был исполнен, а маэстро Зино удалился, почтительно прикрыв дверь, я поспешила сказать, чтобы разрядить обстановку:
– Речь в суде была великолепной. Теперь понимаю, почему тебя называют лучшим адвокатом в Сан-Годенцо.
– Благодарю, – он ничуть не растаял от похвалы и добавил, барабаня пальцами по столешнице: – Только подобные фокусы на твоём суде не помогут.
– На моём? – мрачно поинтересовалась я, садясь за стол напротив адвоката. – Думаешь, меня будут судить?
– Всё к этому и идёт, – ответил Марино, отрезая ломтик сыра и обмакивая его в варенье. – Я бы даже сказал, что не идёт, а бежит. Расскажи мне как можно подробнее о вашем с аудитором разговоре. Постарайся припомнить всё сказанное дословно. Мне надо понять, насколько ты навредила себе.
– Себе? Не нам? – уточнила я.
– Может и нам, – легко согласился он, зажёвывая ещё один кусочек сыра, обильно смазанный вареньем. – Синьор аудитор уже убедился, что я влюблён настолько, что по ночам обыскиваю здание суда и забираюсь в дом судьи. Возможно, он придёт к версии, что я вместе с некой прекрасной дамой уговорил её мужа переписать завещание в её пользу, а потом преспокойно отравил мужа и отправил его в плаванье в Лаго-Маджоре.
– А у тебя есть алиби на момент убийства? – спросила я серьёзно.
– Ух ты, – заметил он без особого удивления, – прекрасная вдова ещё и в римском праве разбирается? От тебя было бы больше толку, чем от Пеппино.
– Не паясничай, – почти обиделась я.
– А ты подумай, – он посмотрел мне в лицо. – Откуда я могу знать, есть у меня алиби или нет, если я не знаю, когда был убит твой муж?
– Он не мой муж, – напомнила я, потупившись.
– В суде только не вздумай рассказать об этом, – сказал Марино. – Иначе тебя точно признают ведьмой и быстренько сожгут.
– Рассказала только тебе…
– Теперь хочу, чтобы рассказала про разговор с аудитором. Начинай.
Я попыталась максимально точно вспомнить всё, что наговорила Медовому коту.
Слушая меня, адвокат хмурился всё сильнее, но про сыр с вареньем не забывал.
Когда я замолчала, Марино некоторое время сидел молча, задумчиво уставившись в пустую чашечку, где раньше лежала вываренная в сахаре черешня.
– Всё очень плохо? – не выдержала я, наконец.
– Всё очень нехорошо, – произнёс он и снова постучал пальцами по столешнице.
Пальцы у него были длинные, красивые, и рука тоже красивая – сильная, не изнеженная, как можно было бы ожидать от офисного работника. Как эти руки умеют управляться с метлой, я уже видела. И как они умеют ласкать, тоже знала… Примерно знала… Ну то есть почти знала…
Ой, Полина, ты думаешь совсем не о том, о чём нужно.
– Знаешь, обычно подобные дела решаются просто, – сказала я, потому что он снова замолчал. – Надо найти настоящего убийцу – и всё. Но тут-то проблема в том, что, скорее всего, настоящая Аполлинария и есть настоящая убийца. Так и так я выйду виноватой. Но если синьор Кот не схватил меня сразу, может, он понимает, что я ни при чём?
Марино бросил на меня быстрый взгляд исподлобья и вдруг сказал:
– А ты не хочешь уехать отсюда? Сними все деньги в банке и уезжай. Во Францию, в Польшу, можешь даже в Англию, если захочешь. Там закон герцога Миланского тебя не достанет.
– Нет! О чём ты? – сразу же откликнулась я. – Как я могу сбежать? Ты же знаешь, что я могу вернуться домой только через этот сад… через виллу «Мармэллата». А мои контракты? Куча людей доверили мне свои деньги! Как я могу их бросить? К тому же, долг перед Занхой… Он когда не дурак, то вполне себе приличный человек…
– Ну, Занха без твоего долга не обеднеет, – заметил Марино, – а когда речь идёт о спасении жизни, то все средства хороши.
– Спасение жизни… – тут я осознала, насколько всё серьёзно, если даже такой успешный адвокат советует бросить всё и бежать.
Его рука лежала на столе, и я положила рядом свою руку. Рядом. Не соприкасаясь пальцами. Чуть-чуть не соприкасаясь. И сказала:
– Уеду, только если ты уедешь со мной.
Наши руки были рядом, и я заметила, как дрогнули пальцы Марино. Он словно хотел накрыть мою руку своей. Хотел, но… Но время шло, а наши руки так и оставались поврозь. И с каждой секундой безумная надежда таяла, таяла… А были ли надежда? Разве я не знала сразу же, что именно так всё и будет.
– Я не могу, – после долгого молчания произнёс, наконец, Марино, и медленно убрал руку со стола. – Хотя не скрою – соблазн велик. Ни для кого не секрет, что ты умеешь сбивать мужчин с пути истинного. Все в городе без ума от тебя. Да и за городом тоже. Но женщинам соблазн прощается. Женщины – существа слабые. Они живут сердцем, не разумом. А я – мужчина. Я не должен поддаваться слабости.
– Получается, себя ты считаешь благородным, а мне сразу в благородстве отказал, – усмехнулась я, постаравшись за усмешкой скрыть разочарование.
Всё-таки надеялась…
– У тебя брачные обязательства, Марино Марини, – продолжала я, – у меня денежные. Поэтому побег в наш план не вписывается. Давай будем думать дальше.
Он опять посмотрел на меня исподлобья и опустил глаза.
– Версия, что мы действуем с тобой заодно, провалилась сразу, – продолжала размышлять я вслух. – Ты прекрасно знал, что у Джианне не было денег. Десять флоринов – так себе сумма, чтобы угрохать кондитера. Тем более жениться ты на мне не собираешься, так что он тебе был не помеха.
То, что Марино не стал возражать, меня очень обрадовало. Значит, признал, что я соображаю в верном направлении.
