– Когда Фиоре с женой приехали ко мне, чтобы составить завещание, – сказал он, задумчиво, – у меня создалось впечатление, что он сделал это только для того, чтобы она успокоилась. Она была очень настойчивой. Мало говорила, но бросала такие взгляды, что и камень бы поёжился. Он был старше её, некрасивый, сутулый. Я сразу подумал, что она им вертит, как хочет. А он подчиняется, хотя и пытается хитрить.
– Какой она тебе показалась? Настоящая Апо? – спросила я, подавшись вперёд и поставив на стол локти.
Кондитерше можно.
И так было удобнее слушать.
– Красивая, капризная, не очень умная, но знает, чего хочет. Обычная самка, на которую так охотно западают мужчины. Такая вполне могла вынудить мужа написать завещание в её пользу – например, чтобы он таким образом доказал свою любовь, а потом пойти в ближайшую аптеку и купить там ведро мышьяка, чтобы потом отравить благоверного, насыпав ему яду в пирог с сыром.
– Фу, и ты перепутал меня с ней?! – я не смогла удержаться, чтобы не пошутить, хотя ситуация была совсем не смешная.
Марино хмыкнул.
– Но получается, что все приняли тебя за Аполлинарию Фиоре, – напомнил он. – Свекровь, другие родственники, соседи… Ты, правда, очень похожа.
– Никого даже не удивило, что я была в другой одежде, – вспомнила я первый свой день в этом мире. – Ческа решила, что я надела одежду мужа и собралась сбежать. А Ветрувия сказала, что я, вроде, похорошела.
– Если тебя сразу приняли за Аполлинарию, – Марино потёр подбородок, – то понятно, почему собирались убить. Надо было убрать нежелательного свидетеля. Тогда получается, что Аполлинария действовала не одна. У неё наверняка был сообщник. Решили убить кондитера и присвоить его деньги. Он завещал всё жене, значит, жена должна умереть. Потом наследует семья…
– Но то, что Джианне занял у Занхи, он уже потратил на сахар, – кивнула я. – Вообще, как это страшно – убить человека за каких-то десять тысяч золотых. Как мало ценится жизнь…
– С чего ты решила, что было десять тысяч?
– Но долг на десять тысяч…
– Послушай, – он тоже подался вперёд, – в твоём доме одного столового серебра на десять тысяч золотом. А приборы для алхимии стоят ещё дороже. Скорее всего, у Джианне Фиоре были сбережения, ими-то и собиралась поживиться настоящая кондитерша. Да не получилось.
– Ах ты, жук… – начала я кое-что понимать. – Ветрувия сразу тебя разгадала! Когда ты у нас поселился, она сразу сказала, что ты шпионишь! То-то ты высматривал наши серебряные вазочки!..
– Какая умница эта Ветрувия, – взгляд адвоката стал пристальным. – А что ты о ней, собственно, знаешь?
– Ничего, – честно призналась я. – Как и об остальных. Но если искать сообщника среди родственников, то это точно не Труви. Если бы она хотела меня убить, у неё была сотня возможностей это сделать. К тому же, это она спасла Апо… то есть меня, когда я тонула. Вытащила меня из озера, это крестьяне подтвердили. Она защищала меня от Занхи, когда тот хотел меня забрать. И от Чески пыталась защитить. Нет, точно не она. И не тётушка Эа. У неё, по-моему, совсем с головой не в порядке.
– Та тётушка, которая сказала аудитору, что настоящая Апо утонула? – уточнил Марино.
Я подскочила, словно села на кнопку.
Ведь точно… Тётушка Эа всегда бормочет какую-то чушь, но внезапно её слова оказываются совсем не чушью. Она сказала про лимоны на свадьбу… И про Апо, действительно, сказала, что та утонула…
– Вот и ответ, почему больше никто не пытался тебя прикончить, – Марино словно прочитал мои мысли. – Сначала убийца думал, что спаслась настоящая Апо. Но потом убедился, что ты – совсем не она. Поэтому ты и жива. Вопрос только – надолго ли. Если синьор аудитор докопается до истины.
– Вот жеж… – сказала я по-русски и закрыла лицо руками.
– Надо побольше разузнать о твоей семье, – сказал Марино. – Выяснить о каждом – что за люди. И постараться повернуть дело так, чтобы Аполлинария выглядела не хладнокровной убийцей, а невинной жертвой. Орудием в руках настоящего убийцы.
– Только для этого надо узнать, кто был организатором всего этого.
– И чем скорее мы это узнаем, тем лучше, – мрачно согласился он.
– Какой у нас план? – спросила я с услужливой готовностью.
– План такой, – ответил Марино не менее мрачно и уже со значением: – Ты ни во что не вмешиваешься. Никаких скандалов, никаких ссор, ходишь исправно в церковь и всем служишь примером.
Вот так план.
От моей услужливости не осталось и следа.
– Это план? – поинтересовалась я уже холодно. – Наверное, какой-то очень хитроумный, не для моего женского понимания. А как же – узнать, кто главный убийца? Разве мы не должны подстроить ему ловушку, чтобы он выдал себя?
– Ты – ничего не должна, – произнёс Марино с напором. – Просто побудь женщиной? Тихой, спокойной женщиной, а не кондотьером в юбке.
Про кондотьеров я кое-что помнила. То ли генералы, то ли разбойники. Все жили хорошо, но недолго.
– Послушайте, синьор… – начала я, но он меня перебил.
– Это ты послушай, – сейчас он говорил негромко и веско, и глаза так и сверкали. – Если я что-то понимаю в этой истории, ты осталась жива лишь потому, что сообщник настоящей Аполлинарии посчитал тебя неопасной. Вот и оставайся такой, пока ничего не ясно. Начнёшь выспрашивать про свою семью – можешь насторожить его, а то и заставить бояться.
– Пусть боится, – сердито ответила я. – Пусть даже сбежит!
– А ты не боишься, что он просто отправит тебя в Лаго Маджоре, вслед за настоящей кондитершей? И никакие колдовские штучки не помогут. Сколько раз за последнее время мне приходилось спасать тебя, – продолжал тем временем Марино. – Вдруг… вдруг однажды не успею?..
Голос у него дрогнул. Совсем по-настоящему дрогнул, и я уставилась на него, позабыв и про страхи, и про обиды.
– Мариночка… – прошептала я, чувствуя, что ещё немного, и растроганно шмыгну носом.
Признаться, тут я растерялась. Никогда не думала об этом под таким углом. В чём-то Марино, конечно, прав. Но сидеть притихнув, как мышь?!
– Пока тебе надо посидеть тихо, как мышь, – он словно прочитал мои мысли. – Никуда не лезь, очень тебя прошу.
– А ты?.. – спросила я так жалобно, что он улыбнулся и впервые посмотрел на меня с доброй усмешкой.
– А я постараюсь разузнать, что там разузнал синьор аудитор, – ответил Марино. – Ну и перейти в наступление. Так-то мы, в Сан-Годенцо, всегда бьём первыми. К нам лучше не лезть.
– Не женись на Козиме, – выпалила я вдруг. – Она тебе не подходит.
Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и ничего не ответил.
Тогда я заговорила снова:
– Это я тебе говорю не потому, что сама хочу за тебя выйти. Просто вы очень разные. Она миленькая, да. Но вы разные. Со стороны виднее. Вряд ли ты будешь с ней счастлив, – подумала и добавила: – И она с тобой не будет.
Какое-то время мы сидели молча. Я смотрела на Марино, он смотрел в чашку с остатками варенья.
– Езжай домой, – сказал он, наконец, поднимаясь из-за стола. – И если будут какие-то новости, я сам сообщу тебе. Не доверяй никому. И ни в чём не признавайся, что бы ни произошло. Признаться всегда успеешь.
– Не женись, – сказала я, пропустив мимо ушей его наставления.
Я вскочила и встала рядом, заглядывая ему в глаза.
– Ты же сам это чувствуешь. Ну чувствуешь же?
Он всё-таки посмотрел на меня. И как посмотрел! Будто собирался писать портрет по памяти. Будто запоминал каждую чёрточку, каждую частичку моего лица. Но потом отвернулся, встав вполоборота, поправляя шапочку и кружевной воротничок.
– Ты же сама говорила, – ответил Марино очень ровным, почти безразличным тоном, – есть обязательства, которые надо выполнять. Они есть и у тебя, и у меня. Поэтому давай делать то, что должны. А не то… что хочется.
На этом мы и распрощались. Адвокат ушёл, а я прислонилась к стене, не в силах думать ни о чём другом, как о предстоящем дне свадьбы Марино и Козы. Наверное, устроят большое торжество. А в церковь пойдут в красивых нарядах. Как с полотен Рафаэля. Или Леонардо да Винчи. А потом первая брачная ночь…
