После обеда, когда мы всем семейством встали у жаровен, новые работники снова отправились собирать апельсины – благо, им и жара ни почём.
После ужина все разошлись по своим постелям, и ночь была спокойной, а потом начался новый день. И следующий, и следующий…
Две пары рук, да ещё такие работящие, оказались очень кстати. В пятницу я подсчитала доходы и была приятно удивлена. Варенья удалось сварить гораздо больше, и в воскресенье я готова была отправить Марино Марини первую тысячу в качестве выплаты долга. Оставаться его должницей я не собиралась, хотя была уверена, что обмани я его с выплатой, он ни слова бы не сказал. И не носился бы тут, как Занха, визжа и требуя денег.
Ах, Марино, Марино…
Как ни хотела я выбросить его из сердца, из мыслей, ничего не получалось. Я даже старалась найти в нём какие-то недостатки, но искать недостатки в синьоре Марини было всё равно, что искать их в ангелах небесных.
Я пыталась сосредоточиться на варенье, но всё равно постоянно думала о красавчике адвокате. И ждала, что он вот-вот появится с новостями, как прошли переговоры с синьором Медовым Котом. Марино ведь сказал, что разузнает, что у него на уме.
В четверг приехала повозка от маэстро Зино, и я узнала, что адвокат снова уехал – его не видели в Сан-Годенцо уже несколько дней.
Ну вот, а обещал поговорить…
Наверное, он поехал узнавать о моих родственниках. Собирает информацию. Скоро появится с новостями.
Марино не появлялся. Не приехал он и в субботу. А в воскресенье мы с Ветрувией потащились в церковь, чтобы соблюсти образ добропорядочных, честных женщин.
Монахи тоже пошли, и Ческа с дочками, и Пинуччо, и тётушка Эа.
Мы как-то все разом, не сговариваясь, вспомнили о своих христианских обязанностях.
Было жарко, лошадь уныло тащилась по дороге, Ветрувия правила, мы с тётушкой Эа сидели в повозке, и всё было… мирно и спокойно, да.
Послушно просидев утреннюю службу, я была остановлена на выходе священником и мне очень строго предложили исповедаться. Отец Бартеломью уже ждал.
Так же уныло, как наша лошадь, я потащилась к исповедальне.
Но как только священник ушёл, вышла из своей клетушки и отдёрнула занавесь на соседней каморке.
Конечно же, там опять расположился синьор Медовый Кот. Но, увидев его, я на секунду потеряла дар речи.
– Что это с вами?.. – только и смогла выговорить я, хлопая глазами.
Физиономия миланского аудитора больше напоминала гнилое яблоко.
Под глазами красовались великолепные синяки, на щеке и лбу ссадины, и губы похожи на раздавленные сливы.
Вместе с тем, слишком несчастным синьор Банья-Ковалло не выглядел. Он усмехнулся, насколько позволили разбитые губы, и жестом предложил мне занять место в исповедальне.
Я машинально опустила занавеску и вернулась в клетушку с очень нехорошим предчувствием.
– Так что с вами случилось, позвольте спросить? – мне пришлось откашляться, потому что голос внезапно сел.
– Что случилось? – раздался почти весёлый голос аудитора. – Да вот, лично ощутил хвалёное гостеприимство Локарно. Это не по вашей милости мне был оказан такой горячий приём?
Глава 4
От этих слов я чуть не упала в обморок прямо там, на лавочке в исповедальне.
– Побойтесь Бога! – произнесла я дрогнувшим голосом. – Как вы можете обвинять меня, слабую женщину, в нападении на доверенное лицо герцога?! Кто я, по-вашему? Главарь сицилийской мафии?
– Не понял, при чём тут Сицилия? – с интересом переспросил синьор Банья-Ковалло.
– Так, к слову пришлось, – быстро ответила я. – У меня прадедушка с Сицилии. Это была его любимая присказка.
– Забавная присказка, – согласился аудитор. – Значит, не вы?
– Нет! Как вы могли подумать такое! Я следую идеям гуманизма… христианских заповедей! Вас ограбили?
– Нет, просто подловили на улице и хорошенько отпинали, – любезно рассказал он. – Даже ничего не сломали, что не может не радовать.
– За что – не сказали? – не удержалась я от вопроса.
– Не соизволили поставить в известность. Начинаю верить, что ваши деревеньки – действительно, небезопасны.
– Чужаков здесь не любят, – поддакнула я, не зная, что ещё сказать.
Неужели… Марино?! Неужели, он пошёл на такое? «Мы в Сан-Годенцо бьём первыми», – так он сказал. Но я думала, это просто к слову пришлось…
– Вас же полюбили?
Вопрос миланского аудитора заставил меня подскочить.
– В каком смысле, простите? – пробормотала я.
– В самом прямом. Ваша семья тоже здесь чужая, но вы очень неплохо себя чувствуете.
– С женщинами всё проще, – уклончиво сказала я. – Тем более вы забываете про синьора Занху.
– Ах да, с ним у вас были некоторые разногласия, но теперь вы живёте душа в душу…
– Синьор! Что за выражения? – позволила я себе обидеться, уже приходя в себя. – Я – честная вдова. Я живу со своей свекровью и золовками, а не с каким-то мужчиной…
– Простите, если обидел, – извинился синьор Медовый кот с нарочитым сожалением. – Вы не так меня поняли. Признаться, сначала я думал, что на меня напал некий отчаянный адвокат…
Я замерла на своей лавочке, затаив дыхание.
– …но оказалось, что его уже неделю нет в Сан-Годенцо, – продолжал синьор Банья-Ковалло. – Вы не знаете, куда он уехал и зачем?
– Синьор Марини не докладывает мне о своих делах, – я выдохнула и на мгновение закрыла глаза.
А может, это и не Марино… С чего я так разволновалась? Может, это местные какие-нибудь… Выпили лишнего, и им не понравилось, как синьор Медовый кот переступает лапками.
– Надеюсь, в следующее воскресенье я застану здесь не вас, а настоящего отца Бартеломью? – заговорила я, осмелев. – Вы второй раз мешаете моей исповеди. Потом сами же будете меня осуждать за недостаточную набожность.
– Что вы, я никого не осуждаю, синьора Фиори. Господь запретил нам осуждение ближних.
– Тогда зачем вы здесь? – сказала я уже напористо. – Что за игры вы ведёте? Зачем лгали мне, что Марино Марини вам признался? С вашей стороны было очень низко играть на моем христианском милосердии!
– А, так вы защищали синьора Марини из христианского милосердия? – казалось, аудитор с трудом сдерживает смех.
– Если вам нечего больше сказать, то пойду. У меня много дел, в отличие от вас, – сказала я холодно и поднялась со скамьи.
Когда я вышла из исповедальни, синьор аудитор тоже вышел и сказал, прислонившись к перегородке плечом и глядя на меня с ласковой благожелательностью:
– Ну, про мои дела вы ничего не знаете, милая синьора. Но я не смею вас задерживать. Рад, что вы решили отвлечься от своих дел, чтобы посетить Дом Божий.
– Всего доброго, – пробормотала я, торопясь уйти.
– Если увидите синьора Марини, – заговорил Медовый кот ещё благожелательнее, – то передайте ему, что я никогда не сбегаю с поля боя. И на удар отвечаю ударом.
Из церкви я выскочила, как ошпаренная.
Ветрувия и Эа ждали меня, скучая и глядя на ползущие по небу облака. Остальные Фиоре давно отправились до дому пешком.
Когда я забралась в повозку, Ветрувия подхлестнула лошадь, и мы неторопливо поехали обратно на виллу.
Ветрувия напевала песенки, тётушка Эа дремала, роняя голову на грудь, а мне было совсем неспокойно.
Болван Марино! Неужели, это он?! На что рассчитывал? Что аудитор испугается и умчится в Милан? Как же! Умчится такой! Скорее, вызовет подкрепленье и устроит массовые аресты и массовые наказания. Хорошо, если не казни.
Двух монахов на виллу в качестве шпионов я получила, аудитор подозревает меня в убийстве кондитера, а Марино – в разбойном нападении – ну просто замечательно… Вот и попробуй тут поживи тихо и не высовываясь.
Повозка догнала мамашу Ческу с дочерьми. Они плелись по жаре, прикрывая лица соломенными шляпами поверх кружевных косынок. Две такие же шляпы маячили впереди – наши новые работнички. По совместительству монахи.
– Какие-то разбойники, – говорила сердито Ческа, не менее сердито покосившись на меня. – Не удивлюсь, если однажды они придушат нас в собственных постелях!
