– Вы врач?
– Нет, – вынуждена была признать я. – Но немного в этом понимаю. Позвольте мне позаботиться о больном и не отвлекайте меня больше, – с этими словами я повернулась к постели и заботливо укрыла Марино, который всё так же лежал в беспамятстве, с закрытыми глазами.
Некоторое время Медовый кот молчал, потом произнёс:
– Хорошо, не буду вам мешать. Надеюсь, вы знаете, что делаете.
Когда он вышел, я села на табурет, разом обессилев и перетрусив.
Справлюсь ли я?.. Правильно ли я сделала, что прогнала прославленного врача? Надо вызвать другого… А если он ещё тупее, чем этот Сеттала?..
Ах, Марино, Марино…
Я взяла адвоката за руку, наклонилась, прижимаясь к его пальцам губами. Только бы поправился. Только бы…
Его рука шевельнулась, и вдруг он погладил меня – прямо по нижней губе, большим пальцем…
– Марино! – я так обрадовалась, что чуть точно не сошла с ума. – Пришёл в себя? Как ты? Хочешь пить?
– Как тут можно было не прийти в себя, – он слабо улыбнулся, – когда синьора Фиоре так горячо меня защищала…
– Ага, я тебе жизнь спасла, так и знай, – мне захотелось посмеяться оттого, что он открыл глаза, что смотрит на меня, что улыбается. – Давай-ка ты попьёшь… Когда болеешь, надо много пить…
Я хотела взять кружку с лимонадом, но Марино удержал меня.
– Принеси мне бумагу, перо и чернила, – сказал он, поглаживая мою ладонь нежными, ласковыми движениями.
– Зачем? – сразу насторожилась я. – Хочешь… кому-то написать?
– Хочу написать завещание, – сказал он. – Чтобы всё, что у меня есть, досталось тебе.
На мгновение я задохнулась, когда это услышала.
Завещание!..
Умирать он собрался!..
– Послушайте-ка, синьор! – от возмущения, от страха, от нахлынувшей нежности и, одновременно, гнева, я снова заговорила с ним на «вы». – Вот эти дурацкие мысли вам надо забыть! Какое завещание?! Чтобы меня потом казнили без суда и следствия? Скажут, что я обольстила молоденького адвокатика, заставила его переписать всё имущество, а потом прикончила? Как своего мужа?.. Вы этого хотите для меня?
Брови его жалостливо изломились, и он захлопал ресницами. Видно, не просчитал такой вариант, и теперь усиленно его обдумывал.
– Мариночка, – я смягчила тон и потрепала его по щеке, как несмышлёного ребёнка, – я не позволю тебе умереть от банальной простуды. Постельный режим, лекарства, лёгкое и сытное питание – вот что тебе нужно. И поменьше дурных мыслей, побольше позитива. Тебе ещё десять сыновей строгать, если не забыл.
Кажется, он засмеялся.
Кажется – потому что он закрыл лицо ладонью.
– Всё, прекращаем хандрить, – сказала я, подтыкая на нём одеяло, – слушаемся меня и больше не совершаем глупостей.
– Глупостей? – переспросил он, глядя на меня сквозь пальцы.
– Не пытайся произвести впечатления на женщин, обливаясь колодезной водой, – пояснила я, взяла кружку с лимонадом и подала своему больному, помогая ему устроиться поудобнее на подушках.
Он жадно напился, а потом поинтересовался, лихорадочно блестя глазами:
– Но ведь произвёл же?
Я только покачала головой и дёрнула его за чёрные вихры.
Несколько дней я занималась только Марино. Кормила его куриным бульоном с сухариками, пюре из цветной капусты и молока, пышным «детсадовским» омлетом, который больной поглощал с особым удовольствием.
Ещё я делала ему ингаляции мятой над тазиком с кипятком, парила ноги и припомнила ещё с десяток бабушкиных средств, как вылечить простуду.
Температура упала в первый же день, и аппетит у больного был завидным, но ни он, ни я словно по молчаливому сговору не останавливали лечение.
Все работы по варенью взяла на себя Ветрувия, за что я была очень ей благодарна. Ведь теперь мы с Мариино проводили всё время вместе. Болтали ни о чём и обо всём, и я позволила себе забыть о морали, о предстоящей свадьбе, о миланском аудиторе, который так и не съехал с виллы, но и не маячил перед глазами – слонялся по дому бесшумно, как тень. Время от времени я встречала его на лестнице или во дворе. Мы не заговаривали, ограничивались лёгким кивком, и я спешила по своим делам.
Однажды после ужина, после того, как Марино Марини приговорил куриный суп с клёцками, тушёную ножку цыплёнка и штук десять оладий на кислом молоке и меду, с тремя сортами варенья, пока я убирала посуду, чтобы унести в кухню, мой больной вдруг сказал:
– Научи меня той странной молитве?
– Какой странной молитве? – удивилась я.
– Которую ты читала… в сундуке, – он таинственно понизил голос и произнёс нараспев со страшным акцентом: – Твой поцелуй грехи смыл с моих губ…
Никогда я так не хохотала, как в этот раз. И не смешной акцент Мариночки, торжественно читавшего любовные признания Ромео, был тому причиной. Наверное, это был смех от облегчения, от радости, что теперь-то уже точно ничего страшного не случится. Болезнь прошла, Марино полностью здоров, если его потянуло на куриные ножки и стихи.
Пока я смеялась, он смотрел на меня. Смотрел и чуть улыбался. Будто ему очень нравилось, как я смеюсь. И от этого у меня в голове и груди стало легко и звонко, и казалось, что от смеха я могу подпрыгнуть и взлететь.
– Глупыш, – только и сказала я, когда просмеялась. – Пойду вымою тарелки, а ты готовься спать. Позже приду пожелать тебе спокойной ночи.
– Я буду ждать, – сказал он так, что мне стало жарко и захотелось самой облиться водой из колодца.
Мурлыкая под нос, я сбежала по ступенькам, унесла грязные тарелки в кухню, взяла ведро и отправилась за водой.
Я уже научилась доставать воду из колодца во дворе, а теперь и вовсе не чувствовала усталости, подтягивая цепь.
– Твой поцелуй грехи смыл с моих губ… – напевала я, придумывая мотив на ходу.
Ведро уже поравнялось с краями колодца, когда позади раздался злой голос Козимы Барбьерри:
– По какому праву ты удерживаешь здесь моего жениха, бесстыжая?
Ведро я упустила.
Он вырвалось из моих рук, как живое, и ухнуло обратно – в холодную темноту.
Обернувшись, я увидела синьорину Козу. Она стояла передо мной в мягких южных сумерках, сама такая же нежная и мягкая в воздушном сине-сером платье, вот только лицо у неё было совсем не нежное и не мягкое.
Прекрасная итальянка глядела на меня очень свирепо. А за её спиной стояли четверо мужчин – все суровые, с короткими дубинками, и все смотрели на меня. Тоже очень свирепо.
– Вы что-то путаете, – сказала я, слегка придя в себя. – Никого я не удерживаю, и синьор Марини сам пожелал поселиться на вилле. Вы зря волнуетесь, синьорина. Ваш жених не такой человек, чтобы нарушить данное слово. Он только что перенёс болезнь…
– Ни слова больше, проклятая! – перебила меня Козима и даже потыкала пальцем в мою сторону, чтобы никто не сомневался, кто здесь проклятая. – Если мой Марино болен, ему будет лучше у нас дома, под присмотром врачей, а не на твоих морковкиных выселках!
– Синьорина, – заговорила я уже ледяным тоном, – некий врач чуть было не навредил синьору Марини, я не позволила. И теперь синьор Марини почти здоров… то есть совсем здоров… Ему не нужны ваши врачи.
– Так здоров или болен? Уже прекрати врать, – фыркнула она.
– Не верите мне – спросите у синьора делла Банья-Ковалло…
– У твоего любовника? Ха! Скажет он правду! – тут же выдала Коза.
– Вам должно быть стыдно, синьорина…
– За что это? – напористо перебила меня она и подбоченилась, состроив презрительную мину, которая так не шла её сдобной мордашке.
Сначала я хотела сказать – за то что не разобравшись оскорбляете честную вдову, но теперь сказала совсем другое.
– За то, что вы так бегаете за мужчиной, – это я произнесла громко и раздельно. – Я старше вас и умнее, девушка. Поэтому дам совет: мужчины не любят слишком приставучих женщин.
– Что?! – ахнула Козима, и даже в сумерках было видно, как она пошла красными пятнами.
– Не любят, – подтвердила я с удовольствием. – А со временем начинают ещё и презирать. Мужчина – он как горный козёл. Ему вкусна только та травка, до которой трудно добраться. Пастись на равнине ему не интересно. Хотя и сытно.
