– Ах ты… Ах ты!.. – Козима не находила слов от возмущения, а потом махнула рукой своим сопровождавшим: – Забираем моего жениха и уходим! Нечего тут с ней разговаривать.
– Никого вы не заберёте, – сказала я с неожиданной для себя самой злостью. – Он уйдёт отсюда сам, когда захочет. А вот вам лучше уйти прямо сейчас. Это – моя земля, мой дом, и я не позволяю вам здесь находиться. Вспомните закон, дорогие синьоры. И дорогая синьорина.
Но в этот раз знание итальянских законов мне не помогло.
– А что ты нам сделаешь-то? – выпятила нижнюю пухлую губку Козима и снова скомандовала: – Идёмте! Я заберу моего кариссимо, даже если эта женщина в него зубами вцепится!
Она решительно двинулась к дому, мужчины потянулись за ней.
– Остановитесь! – я забежала вперёд и преградила им путь.
Что-то нашло на меня, хотя разумнее было бы мне самой остановиться и позволить Марино разбираться со своей невестой.
Невестой!
Да, вот что меня так больно укололо. После того, как я его вылечила… Я, а не какой-то там прославленный врач с грязными иглами… После того, как обтирала его уксусной водой… Как ночь не спала, слушая его дыхание… После того, как он держал меня за руку, собираясь отдать всё своё имущество мне… Не могла я отдать его этой… этой Козе!
– Вон отсюда, – сказала я с угрозой, стоя одна против пятерых. – Иначе пожалеете.
Как ни странно, мужчины с дубинками замялись, зато Козу понесло.
Она обрушила на меня целый шквал слов на визгливом итальянском. Половину я не поняла, половину поняла, но совсем не обрадовалась. Как только Коза не обзывала меня… Я и представить не могла, что такая нежная и красивая девушка способна ругаться, словно бродяга из-под моста.
Когда она сравнила меня… э-э… с легкомысленной грязнулей, торгующей своим телом, я не выдержала.
– Врежь ей апельсином, этой дуре! – сказала я по-русски, потому что выдержка, всё-таки, мне изменила.
Апельсин прилетел не один – их было с десяток.
Крепкие крупные плоды сбили Козиму с ног и заставили мужчин, стоявших за ней, уронить дубинки и попятиться, закрывая головы.
– Вон отсюда! – повторила я уже на итальянском. – И чтобы никогда не смели сюда возвращаться!..
– Ведьма! – завопила Козима, защищая лицо ладонями и глядя на меня сквозь растопыренные пальцы.
– Вот и бойся, – сказала я мрачно и топнула на неё, как на кошку.
Она вскочила и бросилась бежать.
Вслед ей прилетело ещё одним апельсином – очень метко, как раз в спину. Апельсин оказался подгнившим, и оставил на дорогой ткани воздушного платья некрасивое пятно.
Мужчины поспешили следом за своей предводительницей, а я осталась стоять, сжимая кулаки и тяжело дыша.
Прошла минута или даже больше, прежде чем я услышала далёкий стук копыт по нашей дороге – это удирала Козима со своими слугами.
– Наверное, мы зря это сделали, домик, – сказала я на русском и точно так же, как Козима, спрятала лицо в ладонях.
Сделали мы это, однозначно, зря. И сейчас мне было стыдно и страшно, что я так сорвалась. Ладно, Ческа – даже если она заговорит, ей мало кто поверит. Кто тут верит крестьянкам? А вот Козиме… и её родителям…
Я обещала пожелать Марино спокойной ночи, но долго не могла зайти к нему в комнату, стояла на пороге. Дверь моей спальни бесшумно приоткрылась, и оттуда выглянул миланский аудитор. Посмотрел на меня и так же молча и бесшумно скрылся снова.
Только тогда я глубоко вздохнула и зашла.
– Твоя невеста приезжала, – сказала я сразу, прежде чем Марино успел что-то сказать.
Лицо у него, когда я появилась, просияло улыбкой, но после моих слов улыбка пропала. Он нахмурился и опустил глаза.
– Я её прогнала, – продолжала я, точно так же потупившись. – С ней были четверо мужчин, они все убежали.
– Не буду спрашивать, как ты заставила убежать четверых мужчин, – произнёс он сквозь зубы и поднялся из постели.
Он был в одной рубашке, скрывавшей его до середины бёдер, но без малейшего смущения принялся одеваться при мне, натягивая штаны и отыскивая поясной ремень.
– Ты куда? – спросила я дрогнувшим голосом.
– Поеду за ней, – ответил он, надевая куртку и шапку.
Он забрал и свою сумку, и вышел в коридор, не попрощавшись.
Такого я не ожидала и принять не могла.
Я выбежала следом и окликнула – жалобно, тоненько. Даже жалко.
– Марино… – позвала я так, словно сама тут умирала, и только он мог меня спасти.
Он был уже на лестнице и задержался, услышав меня. Посмотрел – как погладил взглядом, а потом стремительно взбежал по ступеням, подбежал ко мне и поцеловал. По-настоящему, в губы. Совсем как тогда, в сундуке, как ночью в саду… Дико, бешено, впиваясь в меня, вжимая меня в своё тело…
Я обняла его за шею, закрыла глаза, растворяясь в нём, в его молодости, в его жаркой пылкости… Но он уже разжал мои руки и хрипло шепнул:
– Мне надо вернуться. Надо успокоить её… чтобы… чтобы не навредила тебе.
Тут мне следовало вцепиться в него, кричать, умолять и плакать, что мне без разницы, навредит Козима или нет, выдаст она мой волшебный сад или промолчит, мне важно только чтобы он, Марино, был рядом. Но я не удержала. И ничего больше не сказала. И позволила ему уйти. Потому что… Потому что это был его выбор. И я знала, что даже если устрою тут светопреставление, он всё равно сделает так, как должен. А он должен жениться на Козиме. И это правильно. Потому что для него меня ещё не существует. А для меня он уже давно не существует.
Дверь внизу негромко хлопнула, через некоторое время раздалось лошадиное ржание, стук копыт, и стало тихо.
Медленно повернувшись, я обнаружила, что синьор Медовый кот опять выглянул из спальни. Я не успела ничего сказать, как он скрылся за дверью.
Что касается меня, я вернулась в комнату, где совсем недавно в постели лежал самый красивый мужчина в мире. Села на краешек кровати, посидела, а потом взяла подушку и зарылась в неё лицом, вытирая выступившие слёзы и вдыхая знакомый запах.
Глава 8
Жизнь снова потекла, как раньше. Неспешно и в то же время не в безделье. На вилле собирали ягоды и фрукты, варили варенье, принимали заказы и отправляли готовые партии сладостей. Сахара было ещё достаточно, и я не волновалась о том, что надо пополнить его запасы. Впрочем, сейчас я ни о чём не волновалась. Ни о том, что Козима обвинит меня в колдовстве, ни о том, что аудитор по-тихому съехал – на следующий день после того, как я проводила Марино.
Ничего не сказал, не попрощался, просто исчезла его лошадь и его вещи, а на столе в моей комнате остались лежать пять флоринов.
– Что произошло? – недоумевала Ветрувия, когда мы по вечерам, выкупавшись после трудового дня, пили отвар мяты и мелиссы и намазывали ломтики сыра свежим вареньем. – Почему они все разбежались? Признавайся, ты их прогнала?
– Нет, – отвечала я безразлично, глядя на солнце, которое золотилось в кронах деревьев, идя на закат.
На меня напала какая-то странная апатия. Всё безразлично, всё неважно… Что было, что будет…
Я не знала, что будет. Но точно знала, что не пойду на свадьбу Марино и Козы. Просто не смогу это видеть. Может, и правда – бросить всё и уехать? Потому что я никогда не попаду домой… Сад никогда не отпустит меня…
На третий день моих сердечных страданий объявился миланский аудитор. Я увидела его неожиданно, когда вышла из-за деревьев, таща на голове корзину с грушами.
– Добрый день, синьора, – поздоровался со мной синьор Кот и даже снял берет.
– Добрый день, – отозвалась я. – У вас всё хорошо? Вы так неожиданно уехали…
– У меня всё замечательно, – отозвался он, – благодарю. А вот у вас дела не очень, как я погляжу.
– С чего это? – спросила я безразлично. – Смотрите, какие груши уродились. Одна к одной, как на подбор.
– Груши-то хороши, – признал он, – но мне поступила жалоба от синьора Барбьерри в интересах его дочери, девицы Козимы. Она обвиняет вас в нападении и членовредительстве, а ещё в колдовстве. Говорит, что вы приказали деревьям напасть на вас и читали при этом ведьмовские заклинания.
