Марино Марини.
Сердце у меня сладко ёкнуло. Безнадёжно и сладко.
Лица Марино я разглядеть не могла, но он вдруг поднял руку и помахал мне, словно подбадривая. Показывая, что всё хорошо.
Потом появился наблюдатель от «Манджони» – помощник повара перешёл через мост и остановился неподалёку от нас, не поздоровавшись, презрительно скривившись и скрестив руки на груди.
Тент был установлен, дрова принесены и сложены стык в стык, чтобы легче было брать и подкидывать в огонь, жаровни расставлены, на одном столе разложены кухонные принадлежности и продукты, на другом, выскобленном добела, я должна была лепить пельмени.
Жаровен было четыре – одна под котёл для варки пельменей, вторая для варки соуса, третья для молока, четвёртая для груш.
Под столом – пустая корзина для выручки, рядом – ящичек с мелкими монетками на сдачу.
Полотенца, кувшины с водой для мытья рук, лимонад для нас с маэстро, плоская корзина со льдом… Вроде бы ничего не забыли.
Часы на ратуше показывали половину шестого. Минут двадцать-тридцать – и рассвет. Маэстро принялся разжигать жаровни.
– Надо переодеться, – сказала я и убежала в остерию.
Снова причесала волосы, туго завязала концы кос, уложила их узлом под косынку, крепко завязала косынку.
Так. Главное – темп и качество. Качество и темп. Чтобы было вкусно, и чтобы еда подавалась без перебоев.
Состязание начнётся часов в шесть, закончится часов в девять вечера.
Это значит, на ногах придётся провести пятнадцать часов.
Без обеденного перерыва.
Без отдыха.
В туалет, наверное, успею сбегать раза три.
Пятнадцать часов – это четыре раза поставить вариться грушевую сгущёнку. Не ошиблись ли мы в подсчётах? Хватит ли этого количества?..
Надев фартук, я побежала обратно.
Жаровни уже пылали, маэстро Зино нетерпеливо поглядывал на восток, и подозрительно – на ту сторону канала. Следил, чтобы «Манджони» не начали готовить раньше срока.
– На что вы надеетесь? – подал голос Леончини, наблюдавший за нами не менее подозрительно. – Ваша дешёвая забегаловка…
– Замолчи, а то огрею половником, – сказала я, подбегая и становясь под тент рядом с маэстро Зино.
Мои слова произвели впечатление, потому что народ вокруг зашумел ещё оживлённее и придвинулся ближе. Леончини вытаращился на меня, открыв рот и позабыв закрыть.
– Рот закрой, птичку проглотишь, – сказала я ему.
– Синьора сегодня красивая, как ангел! – откуда-то выскочил Фалько, подмигнул мне и шмыгнул в толпу.
И, перекрывая мужские низкие голоса, к небу полетел звонкий мальчишечий голос, распевавший песенку:
Выйду к речке я под вечер,
Там одну красотку встречу,
Она как белая роза прелестна,
Для неё я пою эту песню!
Тиритомба! Тиритомба!
Страсть сжигает грудь мою!
Тиритомба! Тиритомба!
Для неё лишь я пою!
Песня была услышала и принята с восторгом. Тут и там начали хлопать в такт, а кто-то подхватил нехитрые слова, тем более что Фалько снова и снова повторял свою «теритомбу» на разные лады и в разных вариантах.
– Это что такое? – озадаченно спросил у меня маэстро Зино.
Он не сдержался – окинул меня оценивающим взглядом и одобрительно хмыкнул.
– Он должен был петь не эту песню! – ответила я бешеным шёпотом. – Он должен был петь, какие мы хорошие повара, и какая у нас вкусная еда! Ох уж этот нахальный мальчишка!
– Сейчас солнце взойдёт, – маэстро переключился на деловой тон и размял пальцы. – Как только покажется первый луч, я сразу наливаю воду.
– Удачи нам, – сказала я, сразу перестав обращать внимания на хохочущих мужчин, которые распевали про белую розу.
Но как можно было не слышать Фалько, который пел и пел:
– Моё сердце так радостно бьётся,
А красотка так сладко смеётся!
Она – белая роза в снегу,
Отвести взгляда я не могу.
Тиритомба! Тиритомба!
Ах, от страсти я сгораю!
Тиритомба! Тиритомба!
Для неё лишь напеваю!
Голос юного певца словно приманил солнце. Небо – розоватое, перламутровое, наливалось яркой силой, и вот-вот должно было брызнуть золотистыми лучами. Стрелки часов на ратуше показывали без четверти шесть.
– Внимание, – прошептал маэстро Зино, в волнении облизнув губы. – Внимание…
Как только первый луч озарил эту землю этим днём, маэстро бросился наливать воду в котёл и подкинул ещё полешко, чтобы огонь посильнее разгорался, а сам помчался в остерию, только фартук и края головного платка затрепетали по воздуху.
– Куда это он? – тут же принялись наперебой спрашивать зрители. – Испугался? Убежал? Синьора! Куда убежал ваш синьор?
Последний вопрос относился ко мне, но я ответила совсем другое.
– Синьоры! Маленькое объявление по сегодняшним продажам! – громко сказала я, одновременно ополаскивая руки, вытирая их насухо полотенцем и припыливая поверхность стола мукой. – Комплексный обед за десять сольдо! Подача первой порции через пятнадцать минут! Деньги, пожалуйста, бросайте в кассу! Грязную посуду складывайте в корыто! Подходите по очереди, не толпитесь! Хватит всем!
«Кассой» у нас была другая корзинка, которую я пока предусмотрительно поставила возле себя. А то накидают денег, потом разбирайся – сколько порций мы должны.
Половину моих слов не поняли, но люди отвлеклись и принялись обсуждать, что всё это значит, и выдвигали версии, чем будут кормить. Разумеется, говорили, что потом надо сходить и попробовать еду «Манджони»… Но ведь и клиенты «Манджони», наверняка, прибегут к нам, чтобы сравнить блюда.
Вернулся маэстро Зино. Он нёс на каждом плече по длинной доске, прикрытой тонкой тканью. Народ полез друг у друга по головам, пытаясь получше рассмотреть, что скрывается под тканевыми покровами. Маэстро поставил одну доску на стол рядом со мной, другую – поближе ко льду.
Вода вот-вот готова была закипеть, и маэстро налил в другой котёл молока, добавил сахара, в третий котёл высыпал подготовленные груши, и тоже залил их молоком, а в четвёртый котёл – самый маленький по размеру, бросил кусочек сливочного масла.
Я уже раскатывала тесто, и тут же посыпались предположения, с чем будет пирог. Кто-то говорил – с мясом, кто-то предполагал, что с капустой.
Но я взяла кружку и начала вырезать ею заготовки под пельмени.
– Санта Лючия! Что она делает?! – вскрикнула какая-то женщина.
Площадь зашумела новой волной обсуждений, и тут маэстро жестом фокусника сдёрнул ткань с одной из досок.
Пельмешки, разложенные ровными рядами, потрясли жителей Сан-Годенцо до глубины души. Кто-то разинул рот от удивления, кто-то расхохотался, кто-то с любопытством попытался ткнуть в пельмень пальцем, но когда маэстро пригрозил половником, смелости у некоторых сразу поубавилось. Смелости поубавилось, а вот любопытства – нет.
– Зино! Это что за булочки ты сделал? – со смехом спрашивали со всех сторон. – Они же на зуб не попадут! Проглотишь и не заметишь!
Хозяин «Чучолино» не ответил и даже не взглянул на насмешников. Вода закипела, и он быстренько и по одному (как я и учила) начал забрасывать пельмени в котёл.
– Он их варит! Варит булочки! – возбуждённо завопили зеваки. – В воде варит!
Воду маэстро сдобрил лавровыми листиками и посолил. Перемешал, и вскоре над площадью поднялся аппетитный аромат варёного мяса.
Люди принюхивались, гадая, что там за булочки такие, от которых пахнет мясом, но тут я начала лепить пельмени, и всё внимание переключилось на меня.
