– Назовитесь, синьор, – велел ему Медовый Кот, сладко прижмуриваясь, – и назовите род своей деятельности.
– Меня зовут Беппо Огрызок, – представился мужчина, дурашливо хмыкнув. – Вообще, я – Альберто, но меня зовут Беппо Огрызок, потому что так людям легче запомнить…
– Это относится к делу? – спросил судья немного раздражённо.
– О, простите, синьор, – тут же повинился Беппо. – Но я так понимаю, меня пригласили, чтобы узнать про Сальваторе Доктора?
– Про кого?! – так и подскочил судья. – Вы над нами издеваетесь? Выставите его вон, кто-нибудь!
– Спокойно, – миланский аудитор похлопал судью по плечу, и тот сразу сник. – Синьор Беппо, – обратился аудитор к Беппо Огрызку, – объясните, какое отношение Сальватор Доктор имеет вот к этой милой женщине, – и он кивнул в мою сторону.
– К Апо? – переспросил Огрызок. – Так мутили они. То есть путались. Ну, то есть вы понимаете, синьоры, – и он заржал.
Смех поддержали неуверенно, маэстро Зино нахмурился, зато Барбьерри стоял с таким торжествующим видом, словно меня уже забивали камнями, как блудницу.
– Ничего подобного! – крикнула я с места. – Это всё ложь!
Марино только укоризненно покачал головой.
Я прикусила язык, но Беппо молчать не стал.
– Ложь? – переспросил он и снова заржал. – Да ладно! Ну, пусть ложь. Ты же сейчас, я вижу, вроде знатной синьоры стала. После того, как бросила Сальваторе и сбежала с богатеньким синьором. Раньше-то она у нас цыганку Смеральдину играла, – продолжал он доверительно, обращаясь то ли к судье, то ли к аудитору, – я был слугой из Бергамо, Сальваторе – доктор из Болоньи, Апо – красотка, которая всех с ума сводит… Но она, и правда, сводит, синьоры! Я, бывает, играю-играю, а она как повернётся, как задиком покрутит, как подмигнёт – и обо всём забываешь! Сколько раз я от бедолаги Сальваторе в морду получал… – он потёр челюсть.
– А почему Сальваторе – бедолага? – спросил аудитор.
И тут я поняла, про кого речь. И вцепилась в каменную скамейку двумя руками.
Сальваторе… Доктор из Болоньи…
А Беппо Огрызок уже заканчивал свой эмоциональный рассказ, будто, действительно, играл на подмостках:
– Так потому бедолага, что его прибили тут, в этом городишке. Как Апо сбежала, Сальваторе совсем спятил. Говорил: найду, найду!.. А я ему говорю: ослиная твоя башка, если уж бабёнка сбежала, то ты её не вернёшь. Да только у Сальваторе точно башка была ослиная. И упрямства, как у нашего осла… А, простите, заболтался. И тут мы приехали на ярмарку, представляем, и – вот она, наша Смеральдина! Стоит-красуется. Ну, у Сальваторе совсем с головой плохо стало, Апо-то сразу сделала вид, что его не узнала… Мы-то понимаем, замуж вышла и всё такое… А Сальваторе успокоиться не мог. В морду уже получил, а всё не успокоится. Болтал всякую чушь. Я, говорит, всё про неё знаю! Она хотела замуж за богатея, а потом его отравить и наследство получить. Я ему говорю: ты дурак? ты что лезешь, если тебе уже второй раз тухлого рака подарили? Он сначала орал, потом как-то вдруг попритих, к ночи уже и улыбаться стал. Я смотрю, он куда-то собирается. Даже причесался. Это Сальваторе! Причесался! Ха-ха!.. Я говорю: ты куда, Доктор, без медицинского чемоданчика? А он мне: Апо меня под мостом будет ждать, поговорить хочет. Я ему: много вы там с ней наговорите? А он мне: у меня с ней разговор короткий будет, задеру на ней юбку и… А, простите. Виноват, – он даже пошлёпал себя ладонью по губам. – Ну, я думал, они там под мостом покувыркаются, Сальваторе и подобреет, а Сальваторе-то больше не вернулся. Прибили его. Ножом пырнули.
– Думаете, это сделала синьора Аполлинария? – спросил аудитор.
– Протестую! – тут же заявил Марино. – Расследование по этому дело было, причастность моей клиентки не подтвердилась, и что там думает синьор Беппо – никакого значения не имеет.
– А что тут думать-то, синьор? – ничуть не смутился Огрызок. – И так всё ясно. Это за вас Апо, что ли вышла? Вы поэтому ему тогда в морду дали? Понимаю – жена, красотка, всё такое… Но вы поосторожнее, когда она вам суп в чашку наливает. И ножи прячьте, мало ли что.
– Что за бред вы несёте! – снова не выдержала я.
– Тише! – снова предостерёг меня Марино, только я молчать уже не могла.
– Ваш Сальваторе на меня напал! Прямо на площади! – выпалила я. – Синьор Марини меня защитил!.. И он мне не муж!..
– Слушай, Апо, – перебил меня Беппо Огрызок. – Я тебя не осуждаю. Ну сбежала ты – и сбежала. Не такая уж ты и актриса была, чтобы сожалеть. Но зачем же было в Сальваторе железного червяка загонять? У нас сейчас вся пьеса кувырком. Кто Доктора играть будет?
Шум поднялся такой, что слова Беппо Огрызка уже невозможно было расслышать.
Зато расслышали судью, который замолотил в гонг и заорал, перекрикивая всех:
– До выяснения всех обстоятельств синьора Фиоре отправится в тюрьму! Уведите её!
Глава 13
Тюрьма оказалась точно такой, какой я видела в фильмах про средневековье. Каменное мрачное здание с маленькими окошками, через которые могла пролезть только кошка, освещается изнутри парой факелов в коридорах, камеры – просто ниши в стенах, отделённые от коридора толстыми металлическими решётками.
В одну из таких ниш меня завели двое надзирателей, закрыли за мной решётку и начали возиться с замком, который не желал закрываться.
– Надо было смазать, – проворчал один из них.
Второй обругал ключ.
Пока мы шли по коридору, я заметила, что тюрьма почти пустая. Были заняты только три камеры. Заключённые уже спали, но когда появились надзиратели, топая и лязгая пиками по камням пола, мужчины проснулись и подошли к решёткам, чтобы посмотреть, кого ведут.
При виде меня они очень оживились, и теперь наперебой спрашивали, кто я такая и за что меня сюда отправили.
– Вдова Фиоре, кондитерша, – степенно рассказал один из надзирателей. – Подозревают, что отравила мужа и всю семью в придачу.
– Неправда! – сказала я.
Мой голос эхом пронёсся по коридору, и заключённые ненадолго замолчали, а потом один из них сказал:
– Молодая!
Второй, чья камера была ближе к входу, отозвался:
– И красотка! Я видел! Она чистенькая, как гусыня! – и заорал, стукая по решётке. – Эй, команданте! Двадцать сольди за два часа душевных бесед!
Господи, какие тут ещё у них душевные беседы?
Пока надзиратели стояли возле моей камеры, и было светло от фонаря, я огляделась. Везде камень, маленькое окошко почти под потолком – не сбежишь. Кровати нет, только маленькая низкая скамейка, на которой даже не уляжешься. В одном углу брошена охапка несвежей соломы, в другом – дырка в полу. Туалет без удобств и на всеобщее обозрение. Я поёжилась, хотя тут было совсем не холодно, а даже почти жарко – каменные стены ещё не остыли после дневного зноя.
Хорошо хоть, что не воняло. То есть, не фиалками, конечно, пахло, но и нос затыкать не приходилось. Наверное, потому, что в тюрьме было не слишком много заключённых.
Пока я осматривалась, заключённые наперебой торговались с охранниками за душевные часы. Стоимость дошла уже до флорина, но надзиратель, возившийся с замком, только похохатывал.
– Слушай, Якопо! – не выдержал один из заключённых. – Ну ты сколько хочешь-то? Ты там королеву Испании, что ли засадил?
Я насторожилась, потому что разговор мне совсем не понравился.
– Королева или нет, а за неё уже дали залог, – объявил охранник.
Он справился с замком, повесил связку ключей на пояс и сказал с удовольствием:
– Пятьсот флоринов за сутки, нищеброды.
– Сколько?! – заорали заключённые наперебой.
– У вас столько нет, – объявил надзиратель, и они с напарником пошли на выход забрав фонарь.
Сразу стало темно и… и страшно.
– Так что вам остаётся только слушать, крысы тюремные, – продолжал надзиратель, похохатывая. – За это я с вас денег не возьму. Можете поспать до полуночи, а там уж… как получится.
Теперь засмеялся и второй надзиратель.
