Я бросилась к решётке, вцепившись в неё.
– Якопо! Якопо! – заорал тот заключённый, что обозвал меня гусыней. – Двадцать сольди! Посади меня в камеру напротив!
– Пятьдесят сольди, Якопо! Шестьдесят! – завопили почти хором двое остальных.
– Ну сейчас! Разбежались! – осадил их надзиратель Якопо. – Там придёт важный синьор, ему не нужно, чтобы вы глазели, голытьба!
– Вы что такое говорите! – крикнула я, догадавшись о чём идёт речь. – Я – честная вдова!.. Вы не можете…
– Честные вдовы в тюрьмах не сидят, – философски ответил Якопо, и теперь его поддержали хохотом и напарник, и заключённые. – Так что успокойтесь, синьора, и ждите гостей.
– Вы не смеете!.. – снова крикнула я, но мой голос жалко утонул в грубом мужском хохоте.
Тяжело лязгнула, закрываясь, входная дверь, и я в бессилье потрясла решётку. Разумеется, она даже не пошевелилась. Железные прутья были такой толщины, что я не могла обхватить их рукой. И они были накрепко вмурованы в пол.
– Вдова! – глумливо позвал меня один из заключённых. – Ты хоть там визжи погромче! Я буду представлять, что ты визжишь подо мной!
– Кто там такой, что сутки с ней готов беседовать? – заговорил другой преступник. – Интересно, сил-то ему на сутки хватит?
Я отпрянула вглубь камеры, споткнувшись о скамейку и едва не упав. Очень хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, как заключённые обсуждают, что со мной будет делать этот знатный синьор, и что сделали бы со мной они.
Вот она – средневековая тюрьма… И никаких камер видеонаблюдения, никаких правил содержания, никакой защиты…
Когда меня уводили из зала суда, Марино сказал: ничего не бойся.
Не бойся? Это шутка такая была?..
А ведь он знал, что тут происходит… И аудитор, наверняка, знал…
Неужели, меня купил аудитор?!.
Я заметалась по камере, задыхаясь от страха и подступивших к горлу слёз.
Зачем я приехала в этот город?! Сидела бы себе на вилле, под охраной волшебного сада… волшебного дома… И никакой аудитор бы туда ко мне не сунулся!
Но сейчас я ничего не могла сделать и ничего не могла исправить.
И даже обвинения в отравлении Козимы и подозрения на многочисленные убийства сейчас меня совсем не волновали. То, что Апо была той ещё штучкой, я уже поняла. Но за её преступления я должна была отвечать когда-нибудь потом, после суда, а опасность угрожала мне здесь и сейчас.
Так, для начала надо успокоиться.
Я остановилась и задышала глубоко и ровно, стараясь не обращать внимания на оскорбительные крики мужчин.
Посмотрим, кто придёт. Может, удастся договориться. Если этот синьор заплатил пятьсот флоринов за сутки, я могу предложить надзирателю тысячу… Да, Апо, ты можешь себе это позволить. Ветрувия может снять деньги в банке. Или Марино.
Поймав себя на мысли, что я уже обращаюсь к себе чужим именем, я на всякий случай осмотрела скамейку, подняла её и помахала из стороны в сторону.
Так себе оружие, но сойдёт, если придётся защищаться по-настоящему.
Но моя сила – не в кулаках. Надо договориться, убедить… Ну не может быть такого, чтобы люди оказались настолько подонками!.. Я продавала им еду… Они называли меня ангелочком… Пели песню Фалько… Смеялись моим шуткам… А теперь…
Плакать я всё-таки не стала, хотя и очень хотелось.
Не время плакать.
Но то, что я попала по полной – было очевидно. А ведь Марино предупреждал…
Марино. Сделает ли он что-то? Сможет ли? Захочет ли? Да, он защищал меня на суде. Но не стал отбивать у стражников, когда меня потащили в тюрьму. А ведь мог бы… И маэстро Зино бы помог… Наверное… Хотя… Кто осмелится пойти против доверенного лица герцога Миланского?
А Медовый Кот прекрасно подготовился. И сговорился с Барбьерри. Может, он и научил Козиму, как изобразить отравление и подставить меня.
В то, что Козима, действительно, отравилась, я не верила ни секунды.
Время тянулось медленно, часов не было, и я не знала, когда наступит полночь. Поэтому вздрагивала от любого шума.
Но вот входная дверь снова лязгнула, и притихнувшие было заключённые оживились и снова заорали наперебой:
– Ну, наконец-то, Якопо! Мы уже заждались!..
И тут они дружно замолчали. Просто заткнулись все разом.
Но шаги по коридору раздавались, и они были всё ближе, ближе…
Затаив дыхание, я встала поближе к лавочке. Сейчас они появятся, эти негодяи. Я сразу предложу тысячу. Предложу и две. Да и пять предложу! Может, за пять мне ещё и побег устроят?
– Прошу, синьор, – чинно произнёс надзиратель, открывая мою камеру.
– Благодарю, Якопо, – раздалось в ответ, и в полосу света вошёл Марино Марини.
Меня разом оставили все силы. Только что я была готова торговаться, обороняться или хоть что-то там делать, а сейчас просто стояла, уронив руки, и смотрела. Смотрела, как Марино заходит в мою камеру, а следом за ним идёт секретарь Пеппино и тащит свёрнутую перину, одеяло и корзинку, накрытую чистой тканью. Из-под ткани высовывалось горлышко бутылки, запечатанной воском, и ещё пахло свежим хлебом.
Лицо у Пеппино было недовольным, но он молча поставил корзину, положил перину и одеяло, и вышел. А Марино остался.
– Всего доброго, синьор, – пробормотал надзиратель, запирая замок на решётке.
Он не поднимал головы и старательно прятал глаза.
– Тебе должно быть стыдно, Якопо, – сказал Марино строго, как учитель, отчитывающий провинившегося ученика, потом повысил голос и добавил: – И вам всем тоже должно быть стыдно. Особенно тебе, Ленардо!
В тюрьме стало тихо-тихо, только гремели ключи на связке у тюремщика, и Пеппино сопел.
– Это Марино Марини? – спросил дрогнувшим голосом заключённый с того конца коридора, которому не было видно, кто заходит в тюрьму.
– Это он, – подтвердил мой адвокат и кивнул мне, подбадривая. – Всем доброй ночи, синьоры. Я очень надеюсь на ваше благородство и благоразумие.
Ему тоже пожелали доброй ночи – виновато бормоча. Надзиратель и Пеппино ушли, а я так и стояла посреди камеры, глядя, как Марино расстилает прямо на полу перину, раскладывает одеяло и достаёт из корзины бутылку вина, фляжку с водой, хлеб и сыр, и ещё – мешочек со свечами.
Одну свечу он сразу зажёг и, накапав воском, поставил прямо на пол, подальше от соломы.
– Ну вот, – сказал адвокат мне, – теперь поешь и ложись спать. Завтра судебное заседание. Наверное, придётся провести весь день в суде.
– Ты как здесь оказался? – наконец-то смогла я заговорить. – Ты что здесь делаешь?!
– Буду тебя охранять, – сказал Марино просто. – Ешь. Маэстро Зино положил ещё и коврижку с изюмом. Сказал, что красивой женщине без сладостей нельзя.
Коврижка оказалась последней каплей.
Я засмеялась и заплакала одновременно.
Марино подошёл и обнял меня, прижав головой к своей груди.
Так мы и стояли, пока я не успокоилась и не перестала всхлипывать.
Потом мы сели на перину, и я первым делом напилась воды, потому что в горле совсем пересохло. В корзине были ещё кружка, оловянная миска и ложка – всё завёрнутое в чистую тряпицу.
– Маэстро Зино обо всём позаботился, – сказала я, уплетая хлеб с сыром и невесело усмехаясь. – Предполагает, что я здесь надолго. Своя посуда понадобится.
– Посмотрим, что будет завтра, – спокойно ответил Марино.
Я помолчала, а потом задала вопрос, который очень меня мучил, и которого я ужасно стеснялась. Потому что наш разговор, наверняка, слышали остальные заключённые. Даже если будешь говорить тихо, всё равно эхо разносит каждое слово. Если только шептать…
– Значит, ты купил меня на сутки? – спросила я шёпотом.
– Не я. Синьор Занха.
– Занха?!.
– Не кричи, – Марино негромко засмеялся. – Всех перебудишь. Я попросил его заплатить за сутки душевных бесед с тобой. Боялся, что если заплачу сам, то аудитор ещё что-нибудь устроит.
– Занха заплатил, а пришёл ты?
Он пожал плечами и улыбнулся.
– Что это за душевные беседы? Что это за произвол, вообще – продавать бедных женщин? Это такой закон? – начала я горячиться.
