Хотя стихов, конечно же, никто не читал. Даже я мысленно не читала.
Я слышала прерывистое дыхание Марино, его сбивчивый шёпот, звуки наших поцелуев, поскрипывание стола… Снова что-то упало и покатилось по полу… Потом я простонала, хватая своего любимого за шею, выгибаясь в его руках, заставляя его вжаться в меня… А потом разом потеряла все силы, и как в полусне слышала его гортанные вскрики и чувствовала его движение возле меня… во мне… Потом он упал мне на грудь, уткнулся лицом мне в шею, и я обняла его, ловя последние сладкие судороги – и его, и мои…
Когда мы немного пришли в себя, и Марино нехотя от меня оторвался, тяжело дыша и приподнимаясь, уперевшись руками, я не удержалась и дёрнула его за кудри.
– Ах ты, мальчишка!.. – прошептала я, потому что голос меня не слушался. – Ах ты!..
Он помог мне сесть и снова обнял – крепко, целуя в висок, и грудь у него ходила ходуном.
– Не знаю, чего хочешь ты, синьор Марино, – зашептала я ему, – но я снова тебя хочу! Только теперь всё будет по-моему!
Он не ответил, а просто подхватил меня на руки и куда-то понес. Кажется, мы поднимались по лестнице, но я не была в этом уверена.
Зато вскоре я лежала на постели, и мой самый прекрасный в мире мужчина склонился надо мной, щекоча мне кудрями щёки.
В этот раз мы долго целовались – медленно, пробуя друг друга на вкус уже без спешки, без опаски, наслаждаясь каждой секундой, каждым мгновением.
Месяц стыдливо выглянул жёлтым краешком из-за оконной рамы, но тут же спрятался. А мы продолжали целоваться, и я потихоньку меняла правила нашей игры, укладывая Марино в постель на спину, а сама устраиваясь сверху.
Голос у него прорезался, когда я поцеловала его в пупок, а потом спустилась ниже.
– Ты что делаешь?! – еле выговорил он, хватая меня за волосы, за плечи.
– Соблазняю тебя! – ответила я, перехватив его руки.
– Боже мой!.. – только и простонал он, позволяя мне играть главную роль в этот раз.
Боюсь, я окончательно потеряла и соображение, и честь, и совесть этой ночью. Всё остальное перестало существовать, и весь мир сжался до пределов этой комнаты, этой постели. И я снова и снова ласкала Марино, позволяла ему ласкать меня в ответ, и отбросила всякую стыдливость и все приличия.
Уже перед рассветом, когда небо в окне стало серым, с лёгкими переливами розового перламутра, мы с Марино лежали рядышком на узкой кровати, укрывшись одеялом поперёк, так что на ноги длины не хватало, и мой дорогой мужчина, поглаживая меня по голове, играя моими волосами, пробормотал то ли с ужасом, то ли с восторгом:
– Какой же я грешник!..
Я рассмеялась, устраиваясь на его плече поудобнее, и, чувствуя себя абсолютно счастливой, ласково сказала по-русски:
– Какой же ты дурак!
– Что? – переспросил он сразу. – Что ты говоришь?
– Люблю тебя, говорю, – ответила я уже на итальянском.
– И я тебя… – он поцеловал меня, а потом начал подниматься с постели.
– И куда это вы собирались, синьор?! – так и подскочила я. – Ещё петухи не пели! Какие у вас дела так рано?
– Как – какие? – он посмотрел мне в лицо, коснулся кончиками пальцев щеки, коснулся моих губ, а потом очень серьёзно добавил: – Мы едем в Локарно. Чтобы нас обвенчали сразу с утра.
Через час мы ехали вдвоём на одной лошади по пустынным улочкам Сан-Годенцо. В это утро город не торопился просыпаться. Мы встретили только одного мастерового, который шёл вразвалочку, зевая на каждом шагу. Похоже, он только-только возвращался домой, а ночевал совсем в другом месте.
Увидев нас, мужчина остановился, вытаращив глаза.
На коне был надет только потник, без седла, и я сидела впереди, свесив ноги на одну сторону, а Марино держал узду и обнимал меня.
– Доброе утро, синьор Бертони, – поздоровался он с мастеровым так чинно, будто встретился с ним в суде. – Я бы на вашем месте поторопился. Синьора Азельма не любит, когда вы слишком пьянствуете.
– Ага… – ошарашено ответил тот, провожая нас взглядом, но не утерпел, догнал и спросил: – А куда вы едете, синьор Марини?
– В Локарно, – так же спокойно ответил Марино. – Собираюсь сегодня обвенчаться с синьорой Аполлинарией.
– Ага… – выдал синьор Бертони не менее потрясённо.
Он помчался по улице быстрее коня, свернул за угол, и вскоре мы услышали крик:
– Азельма! Азельма! Иди сюда!.. Скорее!..
– Ты зачем сказал про венчание? – спросила я, очень уютно устраиваясь в объятиях Марино. – Ты понимаешь, что через час об этом узнает весь город? Сплетен будет…
– Да плевать, – ответил он с совершенно русской невозмутимостью.
Глава 16
До церкви в Локарно мы ехали не торопясь и почти не разговаривали – только целовались. На половине пути Марино вдруг повернул коня в сторону, где не было дороги.
– Куда это мы? – спросила я в приятном волнении.
– Сейчас увидишь, – пообещал он.
Мы выехали из леса и оказались на высоком берегу, который уходил вправо и влево широкой дугой, обнимая озеро Лаго-Маджоре. Мы находились почти в середине этой дуги, на небольшом скалистом выступе, врезавшемся в ярко-голубую гладь озера.
Марино помог мне слезть с коня, а потом спрыгнул на землю сам. Но если я рассчитывала, что сейчас мы продолжим то, чем занимались этой ночью, то очень ошибалась.
– Это – Большая Дельта, – сказал он мне, привязывая коня к веткам олеандра. – А вот этот выступ называется Вороний Клюв. Мы сейчас в восточной части Дельты. Видишь, рядом скала с тремя вершинами?
– Вижу, – я посмотрела на скалу, которая торчала тремя неровными выступами в небо. – И что? Тут красиво, согласна. Но зачем…
– Иди сюда, – Марино взял меня за руку и повёл к подножью трёхрогой скалы. – Когда я учился в Болонье, – рассказывал он, ведя меня чуть заметной тропкой по самому краю обрыва, – то понял, что в этом мире нельзя надеяться на людей. Банк может лопнуть, вчерашний правитель завтра может стать изгоем. У меня есть сбережения в разных банках, часть денег лежат припрятанные дома, но дом – это вещь такая же ненадёжная, как банк.
– А что надёжнее? – спросила я, не понимая, куда он клонит.
– Скалы, – ответил Марино. – Они неизменны. И здесь можно устроить тайник.
– Тайник?!.
– Родная земля – лучший банк, – усмехнулся он и подвёл меня к глубокой трещине у основания скалы.
Он разгрёб камни, насыпанные в расщелину, и вытащил оттуда кожаную сумку. Она была потёртой, помятой, и было ясно, что пролежала здесь не один месяц и даже, наверное, не один год.
Сумка была тяжёлой, и когда Марино бросил её на землю и раскрыл, внутри оказалась шкатулка, окованная железом и завёрнутая в навощенную кожу. В шкатулке, переложенные тканью, лежали золотые монеты, несколько золотых слитков и золотые украшения в виде змей, свернувшихся кольцами. На змеях поблескивали красные и зелёные камешки, огранённые в виде капель и полусфер.
– Да тут целое состояние! – воскликнула я. – Украшения римские? Вернее, древнеримские?
– Это фамильные украшения нашего рода, – сказал Марино, надевая одну из «змей» мне на запястье.
– Красиво, – согласилась я, неуверенно повертела рукой, ловя солнечный свет блестящей поверхностью браслета, а потом сняла его и положила обратно в шкатулку. – Но мне не надо, спасибо. Куда я с таким браслетом? Кондитерша в царских украшениях – курам на смех. Да и денег нам хватает…
– Раньше об этом тайнике знали только я и небеса, – продолжал Марино, укладывая золото в шкатулку, шкатулку заворачивая в кожу и убирая в сумку. – Сейчас знают небеса, я и ты. В этой жизни многое может произойти. Иногда теряешь всё. И хорошо, когда что-то остаётся в потайном сундучке. Если что-то случится со мной – эти деньги твои. Придёшь и возьмёшь их.
Он снова спрятал сумку в расщелину, заложил крупными камнями, потом засыпал песком и галькой.
– Если что-то случится с тобой, то случится и со мной, – сказала я, глядя, как он прячет своё сокровище. – Так что мне эти деньги всё равно не понадобятся.
