– Не говори так, – остановил он меня. – Только небеса знают, что ожидает нас в будущем.
– Что бы ни ожидало, я никогда их не возьму. Они твои, и только ты распорядишься ими. Я же… не Апо какая-нибудь.
– Ты не Апо. Ты – моя жена, – Марино обнял меня и поцеловал.
Мы стояли на краю обрыва, над озером всходило солнце, и пахло смолой и травами.
– Пока ещё не жена… – слабо запротестовала я, пока Марино целовал меня в закрытые веки – бережно, будто молился святыне.
– Уже жена, – ответил он. – Перед небесами. Нам надо лишь подтвердить наш брак перед людьми.
– Ой, – я внезапно вспомнила кое о чём. – А тут проблемка… Ты у нас католик получаешься, а я – православная…
– Православная? – переспросил он, хмуря брови.
– Не знаю, как это произошло, – попыталась объяснить я, – но в какой-то момент христианская религия пошла двумя путями – католическим и православным. Потом от католической веры отойдёт протестанство…
Марин приложил палец к моим губам.
– Небесам это не важно, – сказал он. – Небеса всё видят. Только люди требуют записи, свидетелей, документы, доказательства.
– Тогда ладно, я согласна стать твоей женой! – сказала я и поцеловала его.
Но долго поцелуй не продлился, потому что Мариночка отстранился от меня.
– Мы уже стали едины, – продолжал он, хотя мне хотелось продолжить поцелуй. – Потому что у мужа и жены всё общее. Всё общее, – повторил он раздельно и чётко, словно приносил клятву, – и деньги, и тело, и душа. Поэтому возьмёшь, и даже не спорь со мной.
– И тело, и душа, и сердце – всё общее! – сказала я и повисла у него на шее, заставляя улечься прямо тут, на траве.
Разумеется, в церковь мы успели только к полудню.
Но за пару монет нас быстро обвенчали, пригласив в свидетели судью и главу города Локарно. Марино проследил, чтобы запись о венчании была сделана по всем правилам, чтобы были поставлены подписи свидетелей и священника, и имена написаны разборчиво.
– Не сказать, что это было слишком уж неожиданно… – судья гримасничал, поздравляя нас. – Но как к этому отнесутся Барбьерри? Вы были обручены с их дочерью.
– За свои поступки я буду отвечать перед Богом и перед герцогом Миланским, если потребуется, – сказал Марино, усаживая меня на коня. – Но я уверен, что мы ограничимся лишь Господом Богом.
– Ну-ну, – произнёс судья растерянно, когда мы отправились в обратный путь.
Вернее, отправились мы на виллу «Мармэллата». Марино считал, что в ближайшее время мне лучше пожить там. Так безопаснее.
Я тоже так считала. К тому же, мне не терпелось вымыться в бане, переодеться в чистое, нормально поесть и нормально выспаться в нормальной постели. И чтобы рядом со мной выспался мой муж.
Муж! Муж – синьор Марино Марини. А я теперь – синьора Аполлинария Марини. Как это красиво звучало! Как самое трогательное и проникновенное стихотворение.
Только вряд ли этой ночью мы сможем выспаться, если ляжем рядом…
Когда дорога повернула на виллу, и до неё осталось всего шагов триста, я вытянула шею, тревожно вглядываясь вперёд.
– А это что такое?!. – спросила я. – Меня чуть больше недели не было…
Сад, который я оставляла зелёным, со спелыми грушами, апельсинами и прочими фруктами-ягодами, сейчас выглядел так, будто пережил пару месяцев жестокой засухи. Даже кроны деревьев пожелтели и поникли, что уж говорить о кустарниках. А зелёная изгородь по границе усадьбы прекратилась в чёрный, почти обугленный сухостой с торчащими колючками.
– Что происходит?!. – я спрыгнула с лошади сама, не дожидаясь, пока Марино поможет, и побежала к вилле.
Ворвавшись за изгородь, я помчалась вокруг флигеля, где сиротливо стояли незажжённые жаровни.
Где-то позади Марино понукал коня идти быстрее, но я не стала ждать.
Поднырнув под сухие ветки, я выскочила на поляну и остановилась, как вкопанная. Вместо моего замечательного, уютного, чудесного домика с террасой и баней стояла прежняя покосившаяся развалюха. Прохудившаяся крыша, разбитые стёкла…
– Да что это с тобой?! – воскликнула я по-русски. – Ты что это?.. Ты как это?..
Марино догнал меня и тоже остановился, внимательно оглядываясь.
– Ничего не понимаю… – я почти плакала. – Что тут произошло?..
Стоявшее рядом грушевое дерево наклонило ветки, коснувшись моего плеча – будто погладило. Я тоже потянулась к нему, касаясь засохших зелёных листочков, скрюченных сучьев.
Под моими руками они зазеленели, распрямились, налились силой, и вот уже перед нами стояла живая, здоровая груша, усыпанная румяными плодами.
– Ты с ума сошёл, так меня пугать! – я побежала к дому, распахнув руки.
Прямо на глазах дряхлый домик преобразился – он встряхнулся, совсем как собака, которая отряхивает шерсть от пыли, и вот уже заблестела на солнце новенькая черепица, отразились бликами стёкла в окнах, На террасе сами собой появились крашеные перила, и дверная ручка повернулась, а дверь сама собой открылась, приглашая войти.
Но я не стала заходить в дом, а подбежала к углу и обняла его, прижавшись щекой к каменному основанию.
– Что устроил, глупыш? – бормотала я по-русски, смаргивая слёзы. – Ты подумал, я тебя оставлю? Да у меня просто дела были… Столько всего случилось… А ты… А ты…
– Невероятно… – услышала я Марино.
Он остановился в нескольких шагах и смотрел то на дом, то на меня, обнимавшую угол, то на сад, который зеленел на глазах, а под перильцами террасы из земли сами собой выбрызнулись кусты роз, и на них расцвели крупные золотистые цветы. Запахло сладко и нежно, и Марино снял шапку, взъерошив волосы.
– Я бы сказал, что это – чудо, – заявил он очень серьёзно.
– А чем ещё это может быть, по-твоему? – теперь я побежала в дом.
Там всё было, как прежде. Мебель, вещи, шторы – всё на месте, никаких изменений. Печка в бане сама собой зажглась, я погладила тёплую каменную печь и поспешила наверх.
– Ну какой ты дурачок, – ругала я дом, распахивая окна и впуская внутрь душистый воздух, напоенный розами. – Такой взрослый, намного старше меня, а ведёшь себя как ребёнок! Куда я от тебя? Вот куда я от тебя денусь? Меня, между прочим, в тюрьму посадили! Хорошо, что Марино помог, и почти сразу выпустили! А если бы нет? Ты бы так и засох тут на корню? Тебе должно быть очень стыдно!
Я болтала и на русском, и на итальянском. Болтала, не останавливаясь, потому что боялась, что расплачусь, если замолчу. А плакать в такой счастливый день – это глупость. Огромная, несусветная глупость.
Марино поднялся на второй этаж следом за мной и в нерешительности остановился в коридоре.
– Кстати, – я взяла Марино за руку, – вот, дорогой домик, познакомься. Это – мой муж. Да, представь себе, мы теперь женаты. Всё произошло быстро, но так уж получилось. Признаюсь, я совратила этого невинного юношу, и как честная вдова обязана была на нём жениться… то есть выйти за него…
– Не такой уж и невинный… – пробормотал Марино себе под нос.
– Ладно, считай, что это ты меня совратил, – разрешила я ему. – Ты меня, я тебя… Какое это уже имеет значение?
– Никакого, – подтвердил Марино, помолчал и тихо спросил: – Ты всё ещё хочешь вернуться?.. В свой… мир?..
Я посмотрела на него. Пожалуй, я впервые могла бы сказать, что Марино Марини, первый парень в Сан-Годенцо и его окрестностях, боится. Во взгляде был страх. Марино боялся. Чего боялся? Потерять меня?.. Но ведь и я боялась того же самого – потерять его.
Мне показалось, что после его слов всё вокруг затаилось и затихло.
Словно и дом ждал ответа.
А я?.. Хочу ли я вернуться?..
– Уже не знаю, – сказала я, покачав головой. – Не представляю, как я смогу оставить тебя, этот дом… А ты бы хотел пойти со мной? В мой… мир?
Теперь уже я с замиранием сердца ждала, что мне ответят.
– Не знаю, – ответил Марино, покачав головой, и отвёл взгляд.
Он не знает, я не знаю… Но что бы делал Марино в моём мире? Без образования, без документов… Как бы он смог жить в мире, где сплошной поток информации, где гаджеты на грани фантастики, где всё кажется невозможной сказкой… А сколько там соблазнов? И если здесь я – звезда, то в моём мире Марино увидит, что я всего лишь учительница из провинциального городка. Таких тысячи, десятки тысяч… А таких красавчиков, как Марино… Ему вполне может понравиться кто-то другой. Войдёт во вкус…
