Но она не обратила на это никакого внимания, перевалилась через край повозки и неуверенно пошла ко мне.
Даже на расстоянии от неё пахло пивом и крепким вином.
– Мы всё-всё сейчас сделаем, – заверила меня Ветрувия, старательно тараща глаза, но никак не могла сфокусировать на мне взгляд.
Из повозки тем временем выгружались остальные – со стонами, кряхтеньем, и так же неуклюже. Когда все оказались на твёрдой земле, из-за бортов показались лохматые головы Миммо и Жутти. Просто удивительно, как сестрёнки умудрились там поместиться.
– Пьяницы, – сказала я со вздохом.
– Клянусь! После полуночи ни глотка не выпила! – для верности Ветрувия даже похлопала себя ладонью по груди.
– Зато нырнула в бочку с пивом, – хихикнула матушка Фалько, которую дочери поддерживали с двух сторон. – Мы думали, она утонула!
– Я её спас, – Пинуччо попытался подсунуться под руку жене, но она тычком отправила его в сторону виллы.
– Апочка, ты не волнуйся, – заверила меня Ветрувия, – сейчас распрягу лошадь, и мы сразу пойдём собирать ягоды…
– Какие ягоды, э? – сказала я ей на местном наречии.
– Тогда груши, – тотчас согласилась Ветрувия. – Соберём всё, что скажешь.
Остальные нестройно её поддержали, но лица у них были совсем не радостные.
– Сами вы как груши, – сказала я. – Идите спать. Завтра, так и быть, устраиваем выходной. Вряд ли вы сможете работать после такого веселья.
– Мы сможем! Сможем! – Ветрувия раскинула и двинулась по направлению ко мне. – Но ты такая добрая!.. Дай я тебя обниму, сердечко моё!..
Она стиснула меня ещё крепче, чем Марино и расцеловала в обе щёки.
Остальные потянулись к флигелю, заплетаясь ногами в траве и смеясь над собственной неловкостью и над друг другом.
– Пусти, кости мне переломаешь! – сказала я и помахала рукой перед лицом. – Труви! Ну куда это годится? Из-за тебя маэстро Зино снова переименует остерию в «Пьянчужку».
Ветрувия с готовностью рассмеялась над моей шуткой, заметила Марино и сразу присмирела.
– Распрягу лошадь, – сказала она и бочком двинулась обратно к повозке.
– Сам распрягу, – сказал Марино и взял лошадь под узды, заводя в ворота.
– Красавчик, – вздохнула Ветрувия, пока мы смотрели ему вслед. – И какой учтивый…
– Вы как умудрились все вместе в повозке поместиться? – спросила я, не в силах оторвать взгляд от мужа. – Бедная Фатина! Как она не надорвалась!
– Да мы лёгкие… – начала оправдываться моя подруга. – Что для лошади три человека? Она и не заметила…
– Три?! Дорогая моя, вас там было… – тут я замолчала, а потом спросила: – А где Ческа?
– Ческа? – Ветрувия с изумлением уставилась на меня. – Разве она не с нами вернулась?
– Нет.
– Её нет? – никак не могла взять Ветрувия в толк. – Она же раньше нас ушла!
– Куда ушла?
– Ну, сюда… А куда она ещё могла уйти?
– Знаешь, за что змея её укусила? Это она подкинула мне яд. Должна была подкинуть в дом. Чтобы я уже не отвертелась.
– Ческа подкинула яд? Ты шутишь?.. Зачем ей это? Да она бы тебя легче отравила!
– Подкинула, потому что ей велела это сделать Козима Барбьерри, – объяснила я. – И денег за это пообещала. Тридцать флоринов.
Тут до Ветрувии дошло.
– Вот змея!.. – она потрясла головой и свирепо потёрла виски. – А я думаю – что она возле дома трётся? Ну, Ческа… Ну, пусть только заявится…
– Что-то мне подсказывает, что она не вернётся. Сбежит. Она же понимает, как её здесь встретят.
– Может, и сбежала, – с сожалением признала Ветрувия. – Гадина она! Тридцать флоринов, значит, зарабатывала? А соплячка, значит, с папашей сговорила? Вот тварь! Теперь понятно, почему красавчик быстренько перевернулся, – тут она не удержалась и хихикнула, взглянув на меня искоса.
– Уже знаешь?
– Да уже все знают, – засмеялась она и спросила уже тише и с любопытством: – Он, правда, на тебе женился?
– Правда. Судья из Локарно был свидетелем. И городской глава. Всё законно.
– Ну ты даёшь… – Ветрувия опять помотала головой. – Я ведь не верила, что женится. Думала – так. Покувыркаетесь, он денег подбросит, защищать будет, а тут… Женился! Надо же! Но ты всегда была не промах, Апо. Мужиками только так вертела. Вот и на красавчика узду накинула. Молодец! – она подмигнула мне и пошла к дому, на ходу снимая праздничную кружевную косынку.
Косынка, правда, после пирушки в остерии потеряла свою белизну, была помятая и замызганная. И даже красные каблуки новых туфель потускнели.
Ветрувия зевнула на ходу, и я помахала мне рукой:
– Всё, я спать! Хочу выспаться, так что не шумите слишком сильно этой ночью!
– Обещаю, что ты нас не услышишь, – сказала я ей вслед и нетерпеливо притопнула, дожидаясь, когда вернётся Марино, и мы отправимся прогуляться к берегу озера.
Глава 17
К озеру мы с Марино бегали не раз, и не два. И даже не три.
Обычно он возвращался в сумерках, я встречала его возле ворот, он спрыгивал с коня, обнимал меня и целовал, мы шли к дому, держась за руки, и Марино рассказывал, как прошёл его день, а я – как прошёл мой.
Пока он рассёдлывал коня и кормил, я накрывала стол на террасе, зажигала свечи, и становилось уютно-уютно, как в затянувшемся отпуске.
Потом Марино мылся и переодевался, потом мы ужинали вдвоём, потому что Ветрувия успевала к этому времени убежать к себе в комнату, пожелав нам спокойной ночи.
А потом мы с моим мужем снова шли, взявшись за руки – по зарослям олеандра, за зелёную изгородь, окружавшую виллу «Мармэллата», и что там происходило в этих зарослях, я постеснялась бы рассказывать. Но вспомнить было приятно. И я вспоминала – весь следующий день до вечера, пока возилась с садом и вареньем, пока ждала мужа, мечтая поскорее его увидеть. Ветрувия посмеивалась надо мной, потому что когда окликала меня, я отзывалась только на второй или третий раз.
Синьора Франческа так и не вернулась, хотя её искали – без особого энтузиазма, надо сказать. А вскоре нам стало известно, что семья Барбьерри переехала в Милан. И об этом тоже никто из нас не сожалел.
Неделя прошла в сладостном угаре, и каждый день был прекраснее предыдущего. И хотя всем известно, что ничто не вечно, я упорно гнала от себя мысль, что это когда-то должно закончиться.
В воскресенье мы отправились в церковь, и впервые я не зевала от скуки во время службы и проповеди, потому что украдкой смотрела на Марино и радовалась, какой красивый у меня муж.
Я смотрела на него, а он молился с таким серьёзным и сосредоточенным видом, что мне впору было снова стыдиться – за своё легкомысленное отношение к высшему.
В этот день мы решили съездить в Сан-Годенцо. Проведать маэстро Зино, поесть в его остерии, а потом уединиться в доме Марино и проваляться в постели целый день.
Маэстро Зино расширил террасу возле остерии, и поставил специально для нас столик в стороне ото всех. Мы ели потрясающе вкусные пельмешки в сливочно-сырном соусе, смотрели на залитую солнцем реку, и Марино поглаживал мою руку и смотрел так, что у меня сердце переворачивалось.
На десерт нам подали молочное желе, политое апельсиновым и смородиновым вареньем, и мы кормили друг друга с ложечки и обсуждали, какое варенье больше подходит к молочной сладости, что лучше оттеняет вкус – сладковатая кислинка апельсина или терпкость чёрной смородины.
Утро понедельника у Марино было свободным, поэтому он повёз меня на виллу, хотя я вполне могла бы уехать на повозке от остерии «Чучолино э Дольчецца» – помощник маэстро Зино как раз отправлялся за новой партией варенья.
Но я понимала, что моему мужу просто не хочется расставаться со мной так же, как мне не хочется расставаться с ним.
Когда мы подъехали к вилле, там нас ожидал сюрприз. Вернее – гость. И не сказать, чтобы этот гость был приятным.
Возле ворот, держа в поводу коня, нас поджидал миланский аудитор синьор Банья-Ковалло.
– А я собирался ехать к вам в Сан-Годенцо! – встретил он нас такими словами вместо приветствия. – Вы знаете, что семья Барбьерри уехали? Им каждую ночь мазали навозом ворота.
