– Ладно, что говорить о невозможном, – засмеялась я немного нервно. – Располагайся тут. А я пойду смотреть, куда девались мои работнички. Варенье, знаешь ли, само себя не сварит.
Но с вареньем пока пришлось подождать. На вилле было тихо и пусто. Впрочем, не совсем пусто. На поляне за флигелем я обнаружила дремавшую в кресле тётушку Эа.
От неё я узнала, что все ушли в Сан-Годенцо – на кулинарное состязание, а потом на суд, и до сих пор не возвращались.
– Вот лентяи! – сказала я в сердцах. – Как они могли оставить вас одну?
– А ты за меня не волнуйся, – хихикнула вдруг синьора Ликалепни и хитровато посмотрела на меня одним глазом.
– Не надо волноваться? – уточнила я.
Тон её мне совсем не понравился, да ещё она очень быстро закрыла глаз и приготовилась дремать дальше. На столе стояла миска с кашей, лежали варёные яйца, ломти хлеба, и маринованные оливки были насыпаны горкой в мисочку. Здесь же стоял кувшин с вином.
– Вижу, вы тут неплохо проводили время, тётушка, – сказала я, не удержалась и добавила: – Не такая уж вы и беспомощная.
Она снова открыла один глаз, потом усмехнулась.
– По-моему, вам есть, что мне сказать, – заметила я. – И лучше бы вы не держали секреты в себе. Опасно, знаете ли.
– Вот гляжу на тебя и думаю… – сказала тётушка Эа, открывая и второй глаз.
– О чём думаете?
– Ты такая умная, а ничего не понимаешь.
Разговор нравился мне всё меньше и меньше. Надо было взять с собой Марино… Впрочем, вряд ли при нём синьора стала бы говорить откровенно. А со мной она откровенна? Вряд ли… Может, это она пыталась придушить меня?..
– Что я должна понимать? Скажите прямо, – потребовала я, на всякий случай отступая к двери на пару шагов.
Если тушка Эа решит на меня напасть, я успею выскочить, а там сад не даст меня в обиду. Да и Марино рядом…
Но синьора не собиралась на меня нападать. Она сказала, стараясь устроиться в кресле поуютнее:
– Дорогая, если бы я говорила прямо, меня уже на свете не было. А я хочу дожить свой век спокойно, – и она снова закрыла глаза, показывая, что говорить не намерена.
– Вы зря молчите, синьора. Если боитесь Чески…
– Ческа – дура, – сказала тётушка Эа неожиданно резко Андрэа. – Но она моя сестра, поэтому я её не боюсь.
– Боитесь кого-то другого? – осторожно задала я вопрос. – Кого же?
– Тебя боюсь, – ответила она и усмехнулась. – Но я ничего не видела и ничего не знаю, так можешь быть спокойна. Иди уже к своему адвокату. Он заждался, поди.
Я вернулась к дому в нехороших раздумьях.
Марино уже поставил коня под навес, привязал и задал корма.
– Тут только сестра Чески, – сказала я. – Она очень странно говорила со мной…
Я повторила слово в слово наш разговор.
– Марино, она определённо что-то знает!
– Или не знает ничего, и просто считает тебя ведьмой, – заявил он.
– Ты шутишь?!. – возмутилась я. – Какая ведьма?
– А я и сам в это готов поверить, – сказал он, сгребая меня в охапку. – Околдовала же ты меня.
– Голова твоя пустая, – сказала я, постучав указательным пальцем ему по лбу. – Хочешь сам поговорить с тёткой?
– Нет, – ответил он и шепнул мне на ухо: – Кое-что другое хочу.
Что он хотел, было ясно безо всяких слов. Но я настояла, что сначала надо вымыться, нормально пообедать и приготовить ужин. И собрать хотя бы груши – они уже перезревают.
Так мы и сделали.
Мылись по очереди, потому что Марино сбежал из бани сразу же, как только я поддала пару.
– Неженка! – крикнула я ему вслед.
Сама я мылась долго и с удовольствием, потом окатила всё кипятком, навела тёплой воды в таз и приоткрыла дверь, чтобы было не так жарко.
Пока Марино мылся, я успела немного отдохнуть, нарезала хлеб и сыр, собрала фруктов и зелени, и даже попыталась растопить печь, но безуспешно.
Когда мой муж вернулся – чистый, благоухающий свежестью, со влажно вьющимися кудрями, то печь сразу запылала, и мы получили прекрасную шкворчащую яичницу, посыпанную петрушкой и зелёным луком.
После еды мы расстелили одеяло под апельсиновыми деревьями, чтобы переждать жару, а потом заняться грушами, но до груш дело не дошло, потому что мы уснули, едва легли голова к голове, среди травы, в которой прятались маленькие, хрупкие фиалки.
Проснулась я оттого, что Марино гладил меня по лицу кончиками пальцев и тихо звал по имени.
В саду сгущались душистые сумерки, и я махнула рукой на груши. Повисят ещё день – уже погоды не играет.
Мы с Марино начали целоваться, но потом как-то смущённо перестали.
– Ты подумал о том же, о чём и я? – спросила я негромко.
– Тут всё наблюдает за нами, – ответил Марино, невольно оглядываясь. – И даже дом живой.
– Да, мне тоже не по себе, – призналась я. – Боюсь, супружеский долг нам придётся выполнять только в твоём доме. У него точно нет ни глаз, ни ушей.
Марино засмеялся, но потом помрачнел.
– Что такое? – я разгладила пальцем морщинку, появившуюся между его бровей.
– Я бы хотел, чтобы ты пока пожила здесь, – сказал он серьёзно, даже строго. – Пусть здесь всё смотрит, и всё слышит, но я спокоен, когда ты в этом саду. Он защитит тебя.
По макушкам деревьев над нашими головами пробежала волна, как от ветра. Вот только ветра не было. Сад услышал слова моего мужа и согласился с ним.
– Но я хочу жить с тобой! – я испугалась, что сейчас он скажет, что мне надо остаться, а он уедет в Сан-Годенцо.
– Я буду уезжать в Сан-Годенцо, – сказал Марино, – и возвращаться сюда. К тебе. Ну а иногда… ты будешь ко мне приезжать.
– Иногда? – я обняла его. – Ты думаешь, я соглашусь на «иногда»? Вот точно нет!
Мы снова поцеловались – робко, почти украдкой, а потом Марино снова оглянулся и шёпотом спросил у меня:
– Он везде видит?
– Не знаю, – сказала я тоже шёпотом. – Но за изгородью у него силы нет.
– Если нет силы, это не значит, что он не видит, – уныло ответил Марино.
– А давай прогуляемся к озеру? – предложила я. – Там тихо, пустынно… Найдём где-нибудь укромный уголок…
Он притиснул меня к себе так резко и сильно, что у меня дух перехватило.
– Думаю, прогулка вам понравится, синьор адвокат, – сказала я многообещающе.
– Только есть кое-что… – сказал он мне на ухо.
– Слушаю очень внимательно, – сказала я в приятном предвкушении.
– Не знаю как в твоём мире, а в этом добропорядочные замужние женщины не носят… мужских подштанников.
– Ой! – притворно испугалась я, еле сдерживая смех. – То есть порядочные женщины здесь ходят голые?
– Голые, – подтвердил Марино углом рта, продолжая держать меня в объятиях.
– Какие бесстыдницы! – поцокала я языком. – Нет, я совсем не такая!
Вот тут он посмотрел на меня, и мы оба прыснули. Так и валялись на траве, давясь от смеха, как нашкодившие пятиклассники, и в это послышался топот лошадиных копыт и скрип колёс.
– Кто-то едет… – я тревожно привстала.
– Сейчас узнаем, – Марино поднялся и пошёл к воротам, и я поспешила за ним.
Из-за поворота дороги показалась повозка, запряжённая нашей Фатиной.
Бедняга лошадь еле плелась, потому что повозка была загружена выше бортов. На облучке не очень уверенно держалась Биче и пыталась править, а позади неё, подпирая друг друга плечами, сидели матушка Фалько, Зиноби, Ветрувия и Пинуччо.
Пинуччо с Ветрувией напевали вразнобой, прыская точно так же, как мы с Марино. Зиноби пыталась им подпевать, но мать всё время отвешивала ей подзатыльник, а потом целовала в макушку. Клариче, устроившаяся в уголке повозки, перебирала струны лютни, но ужасно фальшивила.
Биче не натягивала поводья, но лошадь сама остановилась, и сидевшие в повозке дружно повалились друг на друга.
– О, работнички явились! – я вышла вперёд и упёрла руки в бока. – Вы в каком виде? Почему только сейчас нарисовались? Ночь на дворе!
– Прости, Апочка! – Ветрувия полезла через бортик, наступила на Пинуччо, и он взвыл.
