Так же легко я смирился с короткой стрижкой. А вот борода… Никогда не понимал эту моду. У пехотных офицеров было принято носить усы, у кавалеристов — эспаньолки, а моряки щеголяли бакенбардами. Так что отросшая борода откровенно бесила — чесалась и терлась о воротник.
С потолка капало, спина мерзла, а сокамерники мои — воняли. Они старались держаться от меня подальше — бродяги и уголовники никогда не терпели политических. А что вы думаете? Господа унтера так разозлились на меня за слова о Его Высочестве, что хором дали показания о том, что я призывал сжечь Тайный совет и Регента, унижал боеспособность, честь и достоинство имперских армии и флота и вообще вел себя антиобщественно и непатриотично. Судья хотел дать мне штраф и отправить в арестантские роты на пару месяцев, но записка, переданная судебному приставу человеком с невыразительным лицом сделала свое дело — я отправлялся к черту на рога — на поселение.
Железные двери со скрипом отворились и в камеру запустили группу заключенных. Они вертели головами как слепые котята, попав в нашу тьму кромешную из хорошо освещенного коридора. На троих были синие изорванные мундиры, еще четверо носили цивильное. Ну понятно — лоялисты из очередного занятого армией населенного пункта, по которому частой гребенкой прошлись жандармы…
— Доброго вечера добрым людям, — произнес один из новоприбывших.
— Так то добрым, а тебе, псина лоялистская, добра не видать от Мангазеи до Эвксины… — буркнул один из уголовников.
Но его особенно никто не поддержал — да и маловато их было, чтобы диктовать свои условия. Поэтому пришлось заговорить мне:
— А вы господа, присаживайтесь, не стесняйтесь. Тут свободных мест много — давеча одну партию по этапу отправили, да и нам долго ждать не придется, есть такое чувство…
Их глаза как раз привыкли к мраку, и они расселись на нары. Я увидел, как у самого молодого — парня в знавшем лучшие времена френче и круглых очках, дернулось лицо, когда я назвал их господами. Остальные были постарше и поспокойнее.
Потом принесли ужин — какую-то овощную похлебку и ячменные хлебцы. На самом деле — не так уж и плохо, приходилось мне питаться и похуже. А вот парнишке-лоялисту явно хотелось страдать. Он набрал ложку супа и медленно вылил из нее жидкость обратно в тарелку, швырнул туда же хлебец и отодвинул посуду от себя.
— Я съем? — тут же оживился один из бродяг. — Дай мне там…
Лоялист брезгливо кивнул. Я не удержался от реплики:
— Зря вы так. Потом пожалеете.
— В смысле? Я должен жалеть эту бурду?
— Ну почему сразу бурда? Овощи в супе не гнилые, хлебцы — свежие. Мяса бы еще — и вообще порядок!
— Это так показательно — жрать что дают и не возмущаться… Психология обывателя!
Тут подключился какой-то из уголовников:
— Иди, потребуй обед из трех блюд, барчук… Ща официянт тебе марципанов принесет…
От «барчука» лоялиста вообще перекрутило и он начал кипятиться, но один из старших товарищей положил ему руку на плечо и тот хмуро прошествовал на свое место.
— Молодой еще, идеалист, — кивнул на «барчука» старший лоялист. — Будем знакомы? Моя фамилия Вольский. Не погнушаетесь пожать руку синемундирнику?
— Мне плевать, я пограничник, — хмыкнул я.
Да и вообще, сидя в одной камере проявлять мелочную неприязнь было бы глупым. Тем более — и на нашей, и на их стороне было полно людей, только волей случая примеривших на себя «хаки» или «синеву». Гражданская война — дело сволочное и непредсказуемое…
— А-а-а, — понятливо протянул Вольский. — Пресловутый нейтралитет «оливы»… И каково оно вам, в имперской тюрьме? Помог нейтралитет? Вы по какой статье?
— Нормально в тюрьме, не хуже нашего Мухосранска. Я сам виноват — напился и устроил невесть что в приличном месте… Но, вообще-то могли бы отдубасить и на том остановиться, поселение — это пожалуй слишком.
— И вас на поселение? Ну надо же… Я вижу вы, человек бывалый и осведомленный, не поделитесь соображениями, что нас ждет?
— Не знаю как вас, а я собираюсь проситься в старатели — всяко больше шансов скостить срок… А еще на Севере выделяют землю даже таким как вы — если верить Земельному проекту. После того, как отбудете положенное, конечно…
— Этот Земельный проект — вообще нечто удивительное. Это так неконсервативно, что я начинаю подозревать Регента в симпатиях к социал-демократам…
— Послушайте, Вольский, почему лоялисты всегда всё приводят к обсуждению политики?
Собеседник глянул на меня своими умными серыми глазами, а потом хохотнул и хлопнул себя ладонями по ляжкам:
— Уели вы меня, господин офицер! Вы ведь офицер?
— Поручик пограничной стражи, да…
— Ну я тоже не лаптем щи хлебал и дослужился до старшего лейтенанта… Мы с вами практически в одном звании, получается. Ну, с вами-то понятно, но про судьбу пленных лоялистов всякие слухи у нас ходили…
Я пожал плечами. Насколько я успел вникнуть в тему — хуже всего синемундирникам и функционерам из Ассамблей приходилось непосредственно после захвата их имперцами. Там могли и отдубасить, и обобрать да и — что там говорить — зарубить или пристрелить на месте. Маловато гуманистов в Новой имперской армии, что уж тут говорить. Особенно — в кавалерии и у преторианцев… А вот после того, как лоялист попадал в фильтрационный лагерь — его судьба становилась простой и понятной. Его ждал суд.
И судили там всех одинаково — что уголовников, что политических. Обычной практикой было впаивать рядовому-синемундирнику незаконное ношение и хранение оружия и отправлять на поселение лет на семь. Командному составу — организацию массовых беспорядков с применением оружия — это уже на десятку тянет. Эмиссаров, уполномоченных и депутатов Ассамблей никто жалеть не собирался — тут проводили тщательное дознание и выкапывали всё — от коррупции и спекуляций до подстрекательства к убийствам и статей совсем отвратительных, о которых и говорить-то неприятно… И тут уж приговор мог быть самым суровым — вплоть до высшей меры. А что расследования могло затянуться — так лоялисты столько тюрем настроили за недолгое свое правление — на полстраны хватит!
— Вы людей за ноги вешали? — спросил я Вольского.
Он помрачнел, сжал скулы и решительно ответил:
— Нет!
— Ну вот, значит и бояться вам нечего. Поедем на поселение дружной компанией, на месте разберемся.
* * *
Теплушка была ничем не хуже тех, на которых я со своими солдатам объездил половину Империи.
Эта мысль заставила меня глубоко вздохнуть: черт побери, даже мерзкая рожа Стеценки была бы куда более приятным соседством, чем нынешняя компания. Нет, правды ради, людьми они были в целом неплохими. В целом. Не плохими.
Тот же Вольский — реалист и практик, неплохой собеседник… Но быть аполитичным пограничником- «оливкой» с каждым днём становилось всё труднее. Особенно допекал меня Эдик. Тот самый принципиальный парень в очках. Эдуард был очень типичным лоялистом. Мы с ним были одного возраста, оба росли на периферии — только я на юге, а он на западе. И смотрели на мир как будто через очки разного цвета.
— … как всякий разумный человек! Я не смог не выйти на демонстрацию после того, как увидел, как кавалеристы плетями разогнали антивоенный пикет! Это в стране, где за десять лет до войны была объявлена свобода собраний!
На подобные темы спорить с лоялистами любил Лазаревич — успешный делец и неуспешный контрабандист, который погорел на ввозе особо крупной партии контрафактных папирос. На его смуглом лице иронично блестели голубые глаза, выдавая огромное удовольствие от доведения до белого каления вспыльчивого Эдуарда.
— Это вы про события в Искоростене? Город был на военном положении, вы в курсе? Это предполагает запрет на любые митинги и шествия — в соответствии с законом.
Эдик возмущенно выдохнул:
— Разве можно оправдывать насилие к мирным протестующим? Они били плетями невинных людей, женщин! У одной девушки оказалось изуродовано лицо, до конца жизни! Они гайки накручивали на кончики хлыстов, понимаете?
