— Девушка знала о военном положении?
— Это не помеха для тех, у кого есть совесть! Войну нужно было прекращать — это было понятно любому разумному человеку! Люди гибли ни за что, ни про что…
— То есть когда Протекторат напал на наших иллирийских союзников, вступать в войну не следовало? — это было тактикой Лазаревича — выбесить Эдика бесконечными вопросами.
— Да! То есть нет! Почему наши солдаты должны были гибнуть за чужие интересы? Мир без аннексий и контрибуций — вот первое требование которое выдвинула Ассамблея, и мы всячески…
— И что — получилось? Ваш родной Искоростень был оккупирован Протекторатом сразу после подписания перемирия, и находился в таковом состоянии, пока Новая Имперская армия не вышвырнула оттуда тевтонов!
Тут уж я не смог удержаться:
— Справедливости ради, там стояли не тевтонские, а сарматские части, и они сами сложили оружие…
— Ради Бога, поручик, вы военный, вам виднее… — поднял ладони вверх Лазаревич. — Ой, простите… Не военный, а пограничник, а то ведь снова прицепитесь…
В этот момент состав остановился, и вдоль него забегали жандармы — разносили ужин. Это была жидкая комковатая овсяная каша с черным хлебом. После каши раздали яблоки, вялые и иногда — червивые, каждому по штуке. Эдик слопал кашу очень быстро, орудуя ложкой с завидной энергией. Яблоко он тоже сожрал моментально — остался только хвостик.
— Мы для имперцев — расходный материал, — сказал Эдик. — Сдохнем — и черт с ним. Посмотрите на эти вагоны — разве можно людей возить в таких вагонах в такую погоду?
Тут мы с Вольским понимающе переглянулись. Вагон был еще ничего — по крайней мере из щелей не дуло и соломы нам набросали прилично. Да и погода для Севера была вполне терпимой — то ли еще будет осенью-зимой!
Лазаревич перехватил наши взгляды и тут же сообразил, что упустил целую тему для издевательств:
— Эдуард, а вы служили?
— Служить бы рад, прислуживаться тошно! — гордо ответил Эдуард.
— А как же лояльность?
— Лояльность можно по разному проявлять! У меня была ответственная работа!
— В штабе, писарем? — усмехнулся уже Вольский.
Вообще-то он парня периодически защищал. По собственному признанию старшего лейтенанта — сам таким был, пока не попал в войска.
— Нет, не в штабе. В Главпродзаге! — гордо ответил Эдик. — Снабжать продовольствием голодающих рабочих — что может быть достойнее? Я руководил отделом статистики!
В углу вагона зашевелились душегубы. На самом деле эти дюжие сельские парни никого ни разу не убили — по крайней мере при имперской власти. Эти доведенные до ручки поселяне с голодухи грабили прохожих и проезжих на большой дороге. Работники ножа и топора винили во всех своих несчастьях продразверстки, и, соответственно — Главпродзаг. Правда, о причинах, вынудивших двух братьев заниматься всё тем же ремеслом после отмены продразверсток и решения о Земельном проекте они умалчивали.
Слова Эдика они восприняли близко к сердцу.
— Тише, тише братцы-разбойники! — лоялисты тут были в большинстве, и Вольский пользовался авторитетом, поэтому шевеление прекратилось.
А Лазаревич оскалился:
— Вот Эдик, пойди, ребятам расскажи о достойной работе по заготовке продовольствия…
— Саботажники… — буркнул Эдик. — Люди в городах пухли от голода, а они зерно прятали… Куркули…
Говорил он это тихо, чтоб поселяне-душегубы его не услыхали.
— Я вот помню как в конце той войны стоял в очереди, за сдобой… — снова не смог удержаться я.
— Чертовы очереди! — тут же подключился Эдик. — На целую версту порой растягивались, за всем чем угодно — за молоком, хлебом, не говоря уже о мясе!
— Кошмар-то какой! — хохотнул Лазаревич. — Ты после того, как по приговору Ассамблеи императора-батюшку за ноги-то подвесили, мясо в глаза видел?
— Вообще-то, — заявил Эдик, — у меня был усиленный паёк!
* * *
Наша станция называлась Остров. Почему остров — непонятно? Морем тут и не пахло. Каменистая равнина, станционные постройки, форт, и, где-то на горизонте — темно-зеленая полоска леса.
Жандармы вывели из вагонов лошадей, построили нас, и старший охраны — огромный фельдфебель с шикарными усами, заявил:
— Так, — с господа ссыльнопоселенцы. С сего момента — вы имеете все права и обязанности, связанные с этим новым статусом. Предупреждаю сразу — захотите сбежать — бегите к чертовой матери. Следующий поезд через три дня, ближайшее место, где есть живые люди — это Новый Свет, куда мы с вами и направляемся. А здесь, на Острове — все жители — это железнодорожники, гарнизон и их семьи. Из питания тут — одни лишайники на камнях, можете попробовать — они невкусные. До Нового Света как раз до вечера доберемся, там сегодня на ужин… Сегодня среда? По средам у них рыбные котлеты и картофельное пюре. Вот и решайте сами. Мы поехали — а вы догоняйте.
Жандарм неожиданно легко для его комплекции взлетел в седло, чмокнул губами, направляя лошадь шагом, и во главе своих людей двинулся по дороге, которую из окружающего пейзажа можно было выделить только благодаря двум глубоким колеям от колес.
Я шел по негостеприимной, каменистой северной земле, глядел на потерявшие лоск элегантные полуботинки Лазаревича и думал, что не зря так тщательно выбирал в столице новые сапоги. Правильные сапоги — это такой особый вид счастья, знаете ли…
* * *
— Марианские мулы! — сказал Вольский. — Так называли легионеров. Они тащили на себе по сто фунтов поклажи. У нас, наверное, побольше будет!
Я хотел по привычке пожать плечами, но вес рюкзака с припасами и прочей полезной всячины не дал мне такой возможности.
— Мне всяко больше улыбается такая жизнь, чем унылое сидение в Новом Свете. Хотите пилить бревна — возвращайтесь ради Бога! — точно никого из этой компании тащить с собой мне не улыбалось.
Единственный, кто был более-менее полезным — это Лазаревич, но его вечная язвительность и желание потрепать языком тоже порядком надоели.
— Ладно, ладно, поручик, я ж так…
Вольский поправил лямки и мы двинулись дальше.
Места здесь были красивые и богатые. Северные отроги Мамонтовых гор славились самородным золотом и драгоценными камнями — в первую очередь — изумрудами. А еще — вулканической активностью, которая была видна невооруженным глазом — гейзеры и горячие источники тут не были редкостью.
Отчасти потому я и выбрал судьбу старателя. С одной стороны — Империя сказал «надо!», а с другой — красиво тут, да и лютой зимой всяко теплее… Местами.
— Вижу, вижу стрелку! — крикнул Эдик, и эхо, ударившись о стены ущелья и многократно отразившись, создало вокруг немыслимую какофонию.
Маленький камешек упал откуда-то сверху и прикатился прямо мне под ноги.
— Кретин! — беззлобно сказал Вольский и дал Эдику подзатыльник. — Знаешь, что такое лавина?
Я зачем-то поднял камень и сунул его в карман.
— Значит, скоро будет сторожка? — Лазаревич оперся но короткое охотничье копье и выжидательно глядел на нас.
Холодное оружие ссыльным дозволялось, всё же места здесь дикие, и зверья полно. А вот винтовки — ни-ни. Разбирайся как хочешь!
Намалеванная на отвесной скале белым мелом стрелка выглядела довольно свежей, и четко указывала направление. Поэтому я не стал отвечать на вопрос коммерсанта и зашагал вперед.
Ручеек бежал вдоль тропинки, шевеля камешки и поблескивая в лучах заходящего солнца, еще способного растопить снег на белых шапках гор. На отвесных скалах там и тут виднелись деревья и кустарники, уцепившиеся за самые мельчайшие трещины и вырвавшие себе право на жизнь.
Мы шли на один из самых дальних приисков, добираться до которого было мало охотников. Старик ссыльный, который по слухам обитал здесь, приносил пару раз в Новый Свет крупные самородки, и звал с собой — осваивать какое-то райское место, но желающих не нашлось — три дня пути по каменной пустыне и северному лесу, и еще сутки — по лабиринту горных ущелий — это у кого угодно отобьёт охоту. Кроме меня.
