— Я не позволю…
— На себя посмотри! Ты у нас герой-любовник! Взял в жены покорную девочку, наделал ей детей, а сам двадцать лет представляешь в постели другую. Я со своей женой хотя бы честен.
Таман резко побледнел, а я мне вдруг показалось, что я овдовею прямо сейчас.
— Я взял в жены ту, которая меня любила, — тихо, но очень страшно произнес хан. — И ни к чему ее не принуждал.
Аяз покраснел как мальчишка.
— Я только поцеловал ее, — буркнул он, отводя глаза. — А она орать начала как резанная.
Таман тяжело поглядел на меня.
— Поцеловал, — призналась я. — Но против моей воли.
— Я же обещал, что не причиню Вики вреда.
— Кегершен, — со вздохом произнес хан. — Уймись. Просто потерпи до исхода лета. Не надо орать, если он тебя целует. Пощечину дай, что ли. Он в принципе добрый мальчик, только глупый. Вреда не причинит. Но если вдруг что — я разберусь.
— Дадэ, — холодно перебил его Аяз. — У тебя много дел. Не забывай, что ты — вождь. Уверен, тебе нужно поля проверить, к магам съездить, а не бродить вокруг моего шатра, слушая вопли глупой девчонки.
— У тебя тоже есть дела, — парирует Таман. — Осмотри коней. Рыжая хромает на заднюю правую. У Кунжута что-то со спиной. Лиса на сносях, а ты знаешь, сколько стоят ее жеребята.
— Понял, — отвечает сын. — Сегодня съезжу. Позавтракаю только. Что у нас на завтрак, Вики?
— Не знаю, что у тебя, а я буду доедать вчерашнее мясо, — пожимаю я плечами. — Возможно, там хватит на двоих.
Хан еще раз осматривает нас и уходит по своим делам.
— Успокоилась? — осторожно спрашивает Аяз. — Ты бы бабуши лучше надела. Ноги травой порежешь. У тебя очень нежная кожа.
— Что надела? — удивляюсь я.
— Шлепанцы. Они называются «бабуши». А то, что надето на тебе — шальвары, елек и рубашка. Хочешь поехать со мной смотреть на лошадей?
Совершенно не понимаю этого человека. Он ставит меня в тупик. Буквально пару минут назад он считал меня гулящей женщиной, а теперь как ни в чем не бывало, зовет с собой! А что, если история с Эстебаном дошла и досюда? Тогда он имеет полное право считать меня такой. Да что уж там, я и сама себя такой считаю! Но Эстебана я любила… наверное. А степняка даже видеть противно.
— Шальвары мне коротки, — помолчав, отвечаю я мирно. — Никуда я с тобой не поеду.
— Ну что ж теперь, — вздыхает Аяз. — А у меня всего две рубашки осталось. Мы в одинаковом положении.
— Ты их не выловил?
— Для чего? Носить их больше нельзя. Могла бы просто сказать, что не будешь шить.
— Мог бы спросить сначала.
— Согласен, был не прав, — неожиданно отвечает степняк. — Урок усвоил.
Я совершенно не ожидала такой кротости и оттого будто язык проглотила. И окончательно потеряла слова, когда, позавтракав, он вымыл посуду в ведре.
А потом я снова осталась одна на целый день. Жара быстро стала невыносимой, я спряталась от нее в шатре, который, вопреки всему, оставался сумрачным и прохладным. Интересное устройство, разумное. Вот только дырка сверху зачем? Чтобы воздух свежий попадал? А вот очаг снаружи — не самая лучшая идея. Дождь пойдет — и всё замочит. И останемся мы без еды.
Спустя пару часов я проснулась свежая и бодрая, и даже зной меня радовал. Никаких бурь, никаких ветров, нет снега и вечно хмурого неба — какая благодать. Вот только рубашка мокра от пота — а другой у меня нет. Оглядевшись по сторонам — нет ли кого поблизости — я набрала ведро воды, скинула одежду и вылила воду на голову и тело. Аяз, кажется, говорил, что воды достаточно? Натянув славскую рубаху (предварительно оторвала от нее рукава), прополоскала одежду и развесила на крыше шатра сушиться. Солнце и ветерок высушили ее за пару часов.
Понюхав кувшин с желтоватым густым молоком, я решила, что до завтрашнего дня оно не доживет, и поставила вариться кашу. Не самая лучшая еда для такой погоды, но что делать — не пропадать же добру. Хотя из остатков молока можно было бы сделать простоквашу или даже сварить творог. А можно и оладьей напечь. Интересно, едят в Степи оладьи?
17
К вечеру Аяз принес мне подарки: еще одни шальвары, на этот раз цвета небеленого льна с чудесной вышивкой — настоящее произведение искусства, пару тонких полупрозрачных рубашек и широкий кожаный браслет, сплошь расшитый золотыми бусинками. Я потрогала их пальцами и даже покусала зубом — неужели настоящее золото?
— Это очень дорогой подарок, — недоверчиво сказала я. — Зачем ты его мне принес?
— Ты моя жена. Мне приятно делать тебе приятно.
— Ну-ну.
— А поблагодарить поцелуем?
— А половником в лоб?
Не вняв моему предупреждению, Аяз попытался меня поцеловать в губы. Пожалуй, это ему даже удалось, но взамен он обзавелся тремя царапинами на щеке. Я сопротивлялась изо всех сил. Он, возможно, сильнее, но я оборотень. И не намереваюсь сдаваться без боя. Что там — я вообще не намереваюсь сдаваться!
Отчего-то он выглядел возмутительно довольным. Наверное, он из тех извращенцев, которые получают удовольствие от того, что им причиняют боль. Да-да, я и об этом знаю. Спасибо развитой не по годам Стефе. Она, проживая в столице, была гораздо более меня осведомлена об любовных играх оборотней. Она говорила, что доминирование и подчинение для них в порядке вещей — сильная звериная сущность любит подавлять, слабая — подчиняться. И мне бы радоваться надо, что Аяз, при всём его умении работать хлыстом, не использует его, чтобы привести меня к покорности.
— Эй, узкоглазый, — осторожно позвала я. — А ты когда-нибудь женщин бил?
— Бил, — спокойно ответил степняк. — Я вдове обе руки сломал, забыла? И тебя побью, если будешь обзываться.
— Это была самозащита, — отмахнулась я. — А свою женщину ты мог бы побить? Чтобы слушалась, к примеру. Или за какой-то проступок?
Он задумчиво на меня поглядел и ответил предельно серьезно:
— На самом деле нет. Я не любитель распускать руки. Да и бить слабую женщину недопустимо. Разве что ей это будет нравиться.
— А ты встречал таких… которым это нравится? — уставилась на него я.
— Встречал. Во Франкии у меня было много женщин. Но ты не волнуйся. Теперь у меня есть жена, и никто другой мне не нужен.
— Да мне плевать, — отмахнулась я. — Главное, что ты меня бить не будешь, а уж с кем ты спишь — дело десятое.
— Уверена? — Аяз смотрел на меня так пристально, что мне стало неловко.
— Ты мне никто, — несколько удивленно ответила я. — Делай что хочешь, только меня не трогай. Я так и быть, буду еду готовить. Потому что сама боюсь с голоду помереть. А больше от меня ничего не жди. Можешь даже со мной не разговаривать, я не против. Ты мне не интересен, понимаешь? Ни твои прикосновения, ни слова, ни чувства не интересны. Вообще не понимаю, зачем ты меня украл. Что, по-хорошему невесту найти не получилось? Никто за такого урода не захотел, и тебе пришлось воровать женщину из Галлии?
На самом деле он не казался мне уродом. Мужчина как мужчина, мелковат, конечно, да еще гладкий такой… не то, что оборотни. Нет, не урод. Глаза красивые, хоть и узкие. Но это даже экзотично. Пожалуй, если бы я встретила его где-то на балу, он мог бы меня заинтересовать. Но говорить ему об этом не стоит, и без того он, кажется, считает себя неотразимым.
— Я старший сын хана, голубка, — лениво ответил Аяз, вытягивая ноги к очагу. — За меня пойдет любая и с радостью. Да хоть не одна. Поверь, в очередь выстраиваются.
— А, ну если ты интересен женщинам только как сын хана… — протянула я издевательски. — Это достижение, ага.
— Не только! — резко выпрямился он. — Я сильнейший воин!
— Но хан сильнее, правда? — вкрадчиво произнесла я. — Да это и не важно. Если нет искры, то будь ты хоть трижды воином, ничего ты не добьешься!
— А каким должен быть мужчина, чтобы тебе понравиться? — с любопытством спросил степняк.
— Сильным, — ответила я мечтательно. — Смелым. Умным…
— Красивым?
— Это не обязательно.
— Что ж, пока я подхожу по всем параметрам. Я, между прочим, один из лучших выпускников Франкского инженерного университета в этом году.
