Теперь ты в армии (СИ) - Урусов Алексей

Яков Янович рассмеялся: — Вспомнил всё-таки, определил папашу нашего героического снайпера! И кто у тебя командиром курсантского отделения был? Что за Колька?

Горпищенко хохотнул в ответ: — Ну, так-то он даже в те года мало для кого был «Колькой», только для самых лучших друзей, к которым и я относился. А сейчас уж — тем более: к нему обращаются не иначе как «Ваше императорское величество Николай Петрович Романов»!

Вилка выпала из руки полковника Осипова и ударившись о тарелку, негромко звякнула: — Да ты что⁉ — только и смог он вымолвить, удивлённо качая головой.

— О, как! — подтверждающе качнул головой Филипп Павлович. — Сам в шоке! И после этого взглянул я на Первозванова другими глазами: на его леворукость, на ушки эти, немного прижатые к черепу, на соответствующие цвет волос и глаз. И прежде всего, на явный «романовский» признак — прищуривание левого глаза, оно такое, специфическое, когда не просто прищуривается глаз, а и кожа на веке слегка подрагивает. Сижу, перебираю приметы, а сам время от времени посматриваю на висящий у тебя в кабинете портрет государя-императора, да продлятся годы его благословенного правления, и Первозванова с «другом моим Колькой» * сравниваю. А как вышли с совещания, ещё до построения на плацу, озадачил своего адъютанта, и он мне фото из моего курсантского архива набросал, нашёл фотографии Первозванова и справку о нём подготовил.

— Вот, посмотри, — генерал-лейтенант Горпищенко достал свой смартфон и повернув его в горизонтальное положение, показал склейку из двух фото, — слева курсант Николай Романов на военной присяге, справа матрос Андрей Первозванов. Единственное существенное отличие — в головном уборе: у одного фуражка, у другого — бескозырка. Ну и остальные фото демонстрируют слишком сильную похожесть, свидетельствуя об общей породе, а не случайности. Первозванов посуше выглядит, да и ростом повыше, чем император в его годы, скулы у него чуть побольше развиты: это он, думаю, от других предков получить мог. А других серьёзных внешних отличий я не нахожу. А невнешние признаки — что акцент, что леворукость, что подёргивание глаза, кричат, что он Романов, причём — главная ветвь рода.

Убирая смартфон, Филипп Павлович, видя, что Осипов всё ещё находится «под впечатлением», кивнул ему с улыбкой: — Вот такие дела.

Осипов покрутил головой: — А я его на службу пытался завлечь тем, что дальше он служить будет в Севастополе — на круглогодичном курорте, где море и фрукты.

Филипп Павлович рассмеялся: — У него собственный дворец в Крыму: по вире получил от Радзивиллов.

— Пу-пу-пу, — задумался Яков Янович. — А ведь он у меня в каких только передрягах не побывал. И реально — едва не погиб, выводя раненых, и дроноводы посчитали его погибшим. Да и до этого на опорнике в составе взвода, и после — настоящий герой. Ну и как снайпер: тоже ведь каждый выход мог быть последним.

Генерал-лейтенант Горпищенко махнул рукой: — Ну, нормально же всё закончилось. А победителей не судят. Да и Первозванов не в претензии. Судя по его характеру, он бы в претензии был, если бы его от пуль прятали.

Москва. Аэропорт.

Самолёт после быстрого снижения бежит по полосе, а я всё ещё не очень верю, что год моей службы завершён. Быстро он промчался. И весь год получился как упоительная скачка во весь опор на взбесившейся лошади: дикий, необузданный, страшный галоп; ведь чуть не рассчитай движение и сорвёшься и голову свернёшь; но настолько это красиво в своём напряжении, что даже мысль попытаться придержать повод в голову не приходит, а придёт — тело восстанет против мозга и будет требовать: ещё, ещё, ещё больше скорости!

Я сижу в кресле рядом с Композитором и большую часть дороги мы молчали — видимо, как и я, Гриша прощался со службой и размышлял о будущем. После не сильного качка от трапа, пристыковавшегося к самолёту, открывается дверь и под аплодисменты пассажиров стюардесса приглашает первыми на выход «доблестных морских пехотинцев»: нас почти двадцать человек из «студенческого набора» и уволенные в один день, мы успели на вечерний рейс в Москву.

В зал прилёта вхожу, прикрываясь впередиидущими морпехами: мы все по форме, но я единственный офицер и Герой и привлекать к себе внимание не хочется. К нескольким матросам бросаются женщины, мужчины, дети — родственники дождались своих чад. Уши мгновенно забивает «гражданский гвалт», от которого я отвык.

Вижу среди встречающих Татьяну Антоньевну, Анатолия Дмитриевича, Марию Андреевну Мищерскую, Артура Гефта; неожиданно — Семёна и Церена Окиновых; и очень неожиданно — Ваню Штерича и Марину Ушакову. Попадаю в объятия и поцелуи… С каждым встречающим перебрасываюсь одной-двумя фразами.

И если красивая половина моих встречающих отмечает, в первую очередь, что я вырос, похудел и загорел, то вот мужчины удивлённо смотрят на мои награды: про Героя я сообщал, говорил, что награждали медалями. Но о том, сколько и каких наград, никто не знал. Но вот так, чтобы двумя рядами, на левой и правой стороне груди, блестя золотом, солидно тускнея серебром, чернея и краснея муаровыми лентами, они не видели. Ещё и Владимир третьей степени на шее.

Ещё не закончил приветствия, а меня за рукав тянет незнакомая девушка, рядом с которой стоит Композитор. Его встречающая?

— Гриша очень много про Вас рассказывал, Андрей Андреевич. Спасибо Вам громадное. Гриша талантливый, но такой несамостоятельный… — тараторит она и обняв меня, целует в щёку.

Композитор слегка тянет её в сторону и извиняясь, говорит: — Моя девушка, Кристина…

С улыбкой отвечаю ей: — Он притворяется, что несамостоятельный. Он настоящий морпех, один роты стоит!

— … скрипачка, вместе в колледже искусств учимся, — договаривает Гриша.

Я добавляю: — и оркестра!

Предлагаю Композитору взять одну из моих машин, чтобы добраться до Москвы, но он отказывается: — По железной дороге быстрее, сразу на вокзале будем и через час поедем… Домой… — произносит он с придыханием, будто всё ещё не веря, что служба завершилась. Так-то я тоже ещё не осознал…

Обнимаю Григория, прощаемся с другими морпехами и идём к машинам.

До стоянки разговариваю сразу со всеми, бодро машу головой и улыбаюсь на перечисляемые приветы, что мне передавали друзья и знакомые.

— Какие-то планы на сегодняшний вечер есть? Или лучше отдохнуть? — интересуется Анатолий Дмитриевич.

— Сразу домой, в приют, — отвечаю я, и вижу, что княжна Мищерская растроганно улыбается и слегка поправляет меня: — Дети его исключительно «дворцом» называют, или «домом»; психологически это для них гораздо домашнее, чем «приют».

Москва. Детский дворец «Галактика».

В холле меня встречают Любовь Степановна Карпинская, ещё с десяток женщин и пара мужчин. Приветствую с поклоном, директор по воспитанию машет руками: — Да ладно, тебе. Мы должны кланяться тем, кто нас защищает. А ты: герой и орденоносец. Рады видеть тебя дома, — широко улыбается она, заключая меня в объятия.

Я спрашиваю: — Детей я увидеть могу? Не поздно?

— Мария Андреевна, думаю это на пользу детям пойдёт, они так ждут… — с полувопросом-полупредложением обращается Карпинская к княжне Мищерской, и увидев её ободряющую улыбку, продолжает: — Тогда начнём с самых маленьких, для них уже поздновато, им скоро спать и лучше дать им потом час отойти от эмоций, чтобы угомонились перед сном.

Идём в «детское крыло», по пути пытаемся распределить время, чтобы успеть хотя бы по-быстрому обойти все комнаты.

Но, как и всегда с детьми, все планы летят в тартарары: едва мы входим в коридор, в одной из ближайших комнат открывается дверь и из неё выходит небольшой пацан. Вытаращив глаза на нашу делегацию, он на пару секунд застывает, потом широко улыбается, заглянув в комнату, кричит: — Папка с войны велнулся! — и подтянув пижамные штаны бежит ко мне, на ходу теряя тапки. Остановившись и оглянувшись, типа: взять-не взять, машет рукой и бежит уже босиком.