— Вы намекаете на то, что он…
— Я пока не знаю, — резко перебил меня Ершов. — Буду копать. Но тебе стоит внимательно смотреть по сторонам. Хотя не уверен, что и это поможет.
Предупреждение было более чем серьёзным. Если за дело взялись на таком уровне, то никакая бдительность не спасёт от хорошо спланированной провокации.
Желая понять мотивы самого капитана, я сменил тему:
— Почему вы с ним разругались?
Ершов ответил не сразу. Он снова поднёс папиросу к губам и затянулся. Красный уголёк на конце папиросы осветил на мгновение его лицо, и я увидел в его глазах застарелую боль.
— Мы с ним со школы дружили, — начал он, немного отстранённо, будто он рассказывал не свою историю, а чью-то чужую. — Всегда стояли друг за друга. Вместе учились, вместе пережили войну, вместе поступили на службу. Он был мне буквально старшим братом. А потом… Мы тогда работали над одним делом. Подробностей говорить не буду, но в итоге он предал меня, не пошёл до конца, хотя это было бы правильно. Как итог: он начал стремительно расти по карьерной лестнице, а я выше капитана так и не смог пробиться за все эти годы.
Ершов горько усмехнулся и снова затянулся. Дым заклубился в холодном воздухе.
— Цена многолетней дружбы — погоны полковника. Но, если отмотать время назад и знать обо всём, что случится наперёд, я бы сделал ровно тот же выбор, — Ершов внимательно, почти пристально посмотрел на меня. — Как и сейчас делаю.
Я тоже внимательно посмотрел на него и кивнул. Я понял. Понял, что сейчас у капитана тоже был выбор: закрыть глаза, забыть о том расследовании, не приходить сюда, не предупреждать меня. После этого он, как и Белоглазов когда-то, возможно, начал бы расти по карьерной лестнице. И всё у него было бы хорошо. Наверное.
Но капитан выбрал другой путь. Путь, который он сам для себя определил как путь закона и справедливости. Ещё не известно, на кого он выйдет в итоге и чем ему это грозит на сей раз. Возможно, он не отделается простым застоем в карьере. В его деле неверный выбор может стоить не только погон, но и свободы, а то и жизни.
— Вот теперь всё, — сказал Ершов, резко вставая на ноги. Качели дёрнулись и заскрипели ещё громче.
Я тоже поднялся.
— Благодарю, — сказал я и протянул капитану руку. Он посмотрел на неё несколько секунд, затем коротко и сильно пожал её. Руки у него были ледяными.
Ершов развернулся и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь со двора. Его тёмный силуэт быстро растворился в ночной темноте между серыми громадами домов.
Я в задумчивости пошёл к своему подъезду. Ершов окончательно обозначил свою сторону, рассказав их историю с Белоглазовым. И он дал понять, что его, скорее всего, попросили, а может, и приказали, не лезть в это дело.
Но он, мало того, что не отступил, так ещё и пришёл предупредить меня, тем самым явно нарушив какие-то внутренние правила их ведомства. Снова пошёл на прямой конфликт с бывшим другом, а ныне — могущественным врагом. Что ж, спасибо, капитан. Наш шаткий, вынужденный союз обрёл новую, куда более прочную основу.
Я поднялся на свой этаж, стараясь ступать как можно тише. Ключ бесшумно повернулся в скважине. Я вошёл в прихожую, запер дверь и пошёл в свою комнату.
В голове было тесно от переполнявших меня мыслей. Новый статус отца. Ускоренный выпуск. Экспериментальный отряд. Заговор против отца и Королёва. Белоглазов. Ершов. Наталья… Мне было о чём подумать этой ночью.
Весь следующий день я провёл с Катей. Она всё ещё болела, поэтому из дома мы не выходили. Несмотря на насморк и лёгкое недомогание, Катя была в приподнятом настроении и много говорила. А дело было в некоторых изменениях, которые её ждали в будущем.
Сидя на диване и поджав под себя ноги, она с горящими глазами рассказывала о грядущих переменах.
— Папа говорит, что готовит мне перевод на следующий год, — делилась она, поправляя пучок на голове. — В МВТУ, в Бауманку! На кафедру «Автоматические установки». Вот. А сам он станет заведующим кафедрой там, где я учусь сейчас. Здорово, правда?
Я кивал и говорил, что да, здорово. Это и правда было неплохим движением по карьерной лестнице. Да и для Кати откроются интересные перспективы.
— А во время обучения, — Катя сделала драматическую паузу, — меня ждёт практика в КБ Кузнецова!
В общем, Катя ждала перемены и вся практически светилась от предвкушения. Я же с удовольствием её слушал, наслаждаясь этими часами спокойствия, без подковёрных интриг и заговоров.
С Катей я был просто молодым парнем Сергеем Громовым, общался на обычные темы: учёба, работа, вера в будущее. И, собственно, ради этого и стоило бороться. Мне отчаянно хотелось, чтобы вот такие девчонки и парни, как Катя, сохранили свой огонь и дальше. Без разочарований, без тёмных периодов. Смогу ли я? Не знаю. Ведь один в поле не воин. Но я приложу максимум усилий, чтобы добиться желаемого.
Весь следующий день я готовился к отбытию в училище. Отец, как и обещал, отвёз меня на вокзал. Прощание у нас вышло коротким, без лишних эмоций. Папа — это вам не мама. Да и я не маленький, а всё, что нужно было обсудить касаемо дела, мы обговорили ещё вчера. Поэтому вскоре я уже лежал на своей полке и читал книги, которые мне выдал отец.
По приезде в училище я практически сразу ощутил перемену атмосферы. Новость о моём переводе на ускоренный курс разнеслась быстро среди руководящего состава и была воспринята неоднозначно. Не все встретили это с энтузиазмом. Всем было понятно, что решение спустили сверху, а такое «блатовское», как многим казалось, давление, мало кому нравилось.
Я всё это отлично понимал и принимал как неизбежные издержки своего выбора. Теперь же, к тем, кто излишне требовательно ко мне относился по указке Белоглазова, добавились и те, кто искренне переживал за честь и устои училища. Они считали своим долгом проверить «выскочку» на прочность, удостовериться, что я не опорочу честь мундира и что мои знания действительно соответствуют заявленному уровню.
Пожалуй, из всех инструкторов и командиров не изменили своего отношения ко мне только «слоны» и Орлов, который давно из противника превратился если не в друга, то в надёжного союзника. Матёрые, видавшие всякое асы вроде Максимыча и Павла Ивановича, хорошо понимали, на что я способен, и их авторитетное мнение, высказанное в курилке или за стопкой чая в столовой, потихоньку делало своё дело.
Постепенно откровенно враждебные взгляды сменились настороженным любопытством, а давление со стороны некоторых офицеров начало ослабевать. Да и я сам из кожи вон лез, чтобы выдавать стабильно высокие результаты, отлично справляясь с возросшими нагрузками. Летал я чисто, теорию знал назубок, по физподготовке был в числе первых. Сложнее было с человеческим фактором.
Но не все сменили гнев на милость. Как-то раз во время лекции по тактике ведения воздушного боя один из преподавателей, подполковник Галкин, решил устроить мне очередную проверку на прочность. Это был суровый мужчина лет пятидесяти с жёстким, непроницаемым лицом и цепким взглядом. Из той породы людей, о которых говорили, что они старой закалки. А ещё он был ярым приверженцем традиций.
Лекция шла своим чередом, Галкин монотонно разбирал стандартные схемы перехвата бомбардировщиков, как вдруг его взгляд остановился на мне.
— Курсант Громов, — гаркнул он так, что аж стёкла в шкафах задрожали. — Прервёмся. Объясните, с учётом характеристик МиГ-21, оптимальный алгоритм действий пары истребителей при атаке звена стратегических бомбардировщиков Ту-95 в условиях их плотного огневого прикрытия.
Вопрос был каверзным, рассчитанный на то, чтобы запутать. Краем глаза я заметил, как десятки глаз уставились на меня. Галкин стоял у своего стола, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с видимой неприязнью. Он явно ждал, когда я споткнусь.
Я, не спеша, поднялся. Внутри всколыхнулось раздражение. Мне надоело быть мишенью. Надоело доказывать, что я не просто чей-то протеже. Но я взял свои эмоции под контроль и придумал более интересный выход из сложившейся ситуации. Я понимал, что простое знание учебника не удовлетворит Галкина. Он ждал ошибки, а получит нечто новенькое.
